святыня

евстигнеев на колени становится послушно, ни капли не сопротивляясь. в глазах — блядство и черти пляшут. он горячим языком проводит по нижней губе, смотрит исподлобья. ручки сначала складывает на коленки, затем сцепляет в замок. — святой отец, — медлит, заставляет обратить на себя внимание, чуть склоняет голову вбок, улыбаясь сладко. будто не изнывает от желания залезть под чужую рясу и отсосать, — я согрешил. где вообще ваня взял этот ебучий костюм, зачем напялил и почему посмел в нём так чертовски хорошо выглядеть — загадка от жака фреско. но ваня, когда увидел, чуть не захлебнулся слюной. всё это было смешно, мило и в меру «чисто»: ванечка курил, шутил, потягивал что-то некрепкое, размышляя о тленности бытия, ваня смеялся, накидывал, разгонял, даже по заднице отхватить умудрился. за шутку про «нестандартное» применение толстенных восковых свечек. всё, блять, шло хорошо, пока они не остались наедине. — я, — выдерживает театральную паузу, делая наигранно-невинный взгляд, — возжелал мужчину. светло скалится, отражая чужую лёгкую улыбку, без малейших колебаний укладывает руку на ванину голову, мягко оттягивает волосы, приподнимает заставляет посмотреть на себя. внизу живота неожиданно адреналиново «ухает». — думай о своих грехах, сын мой, — евстигнееву на секунду кажется, что ванечка сейчас заржёт во всё горло, гаркнет что-то в духе: «инцест — дело семейное» и порушит всю магию к хуям. но ванечка держится стойко, — думай и молись. ваня отводит взгляд, смотрит перед собой, дёргается, мысленно проклиная холодный жёсткий пол и шепчет еле слышно: — прости меня грешного за деяния недостойные и мысли, исцели душу мою от похоти… — смотри на меня. думай лишь о грехе своём, дитя божье, — глядя на такого ванечку, если честно, думать получается только о грехе. особенно сейчас, когда он намеренно занижает голос, говорит спокойно и ровно, смотрит почти равнодушно. ване стыд разъедает нутро, по щекам течёт пот. ёбаный пиздец, блядство и содомия, не для такого его бабушка по воскресеньям в церковь водила. грязно. липко. приторно-сладко. — поцелуй распятие и покайся, — крест у ванечки деревянный, тёмный. евстигнеев сначала осторожно касается влажными губами дерева, затем обхватывает обеими руками чужую ладонь и целует уже её. каждую фалангу, каждый ноготь, каждую выпирающую косточку. крест быстро оказывается на полу. — папа. святой папа, — ваня смакует каждое слово, прощупывает каждый отдельный звук языком, когда светло прижимает два пальца к его губам и мягко надавливает, заставляя приоткрыть рот. — умница, — тянет светло, когда ваня обводит языком пару пальцев, чуть морщится от солновато-горьковатого вкуса кожи, сглатывает часто, — вот так. прелесть. тебе так идёт. не врёт — от «перфоманса» реально перехватывает дыхание и хочется перестать моргать, только пожирать т а к о г о евстигнеева взглядом, стараясь запомнить как можно больше деталей, посмаковать. влажную кожу, прилипающие ко лбу волосы, пляшущие блики света на лице, подрагивающие ресницы. — святой-святой, а целибат не соблюдает, — усмехается ваня, выпуская пару пальцев изо рта. придвигается ближе, руками хватается за чужие бёдра, тычется носом в промежность, затем вновь поднимает голову, — не стыдно совращать простых прихожан? бога бы побоялся. — завали ебало, — самообладание ванечка таки теряет, выходит из образа. эффектом ваня доволен. мозг кипит и плавится. он целует бесплотный воздух перед собой и тянет руки вперёд, желая за бёдра схватиться. библия говорит «не сотвори себе кумира». а ване плевать. ваня покорно склоняет голову, стоит только надавить. ваня не хочет чувствовать стыда за жалкое своё тело и существование больше. за каждую «не ту» мысль, не говоря о действиях. маленький евстигнеев бы, наверное, в лицо бы ему харкнул, если бы увидел. а большому евстигнееву бы вполне понравилось. и не надо ему никакого отпущения грехов. если только не от светло, который параллельно будет насаживать глоткой на член и шептать что-то в полубреду. он свой грех хочет холить, лелеять и взращивать, культивировать. и у него получается. отлично получается. ванечка это охотно подтверждает, шепча мокро и быстро: — мой хороший, самый лучший… а ваня лишь сладко улыбается, прижимая кулак к собственному носу, наблюдает за тем, как кровь бежит по пальцам.