да всё уже, поздно

— Сгубил я её, понимаешь? — Ну что ты говоришь, Миша? — Я её любил, на самом деле. И она меня. Но я всем плохо делаю. Но тогда так хорошо было, понимаешь? Нам с ней… Без меня ей лучше было бы, я поздно всё это понял. И ему тоже. — Кому? Миша дотянулся до пакета, налил себе ещё вина в пластиковый стаканчик и тут же его залпом выпил, поморщившись. Галина вздохнула, практически без особой надежды отодвигая вино на другой конец стола, будто это остановит его. Но надо было хоть попытаться притормозить. — Да кому… Андрею. Князю. Его голос звучал совсем тускло. Миша закурил, откинувшись на спинку кресла. Галя посмотрела на настенные часы, чтобы понять, сколько времени они уже за этим разговором. Много. Миша сбивается, повторяется, отлетает, зависает в мыслях, затем снова пьёт и даже не осознаёт, что про Анфису за вечер говорит уже в третий раз. Что подводит к разговору об Андрее. Но как только его имя произносит, то сразу уплывает. Глаза его застилаются влажной пеленой, веки подрагивают в попытках не дать одинокой слезе скатиться по болезненно бледной щеке. Он смотрит на закрытую в комнату дверь, будто кто-то должен войти и слезу эту бережно стереть. — Вы же столько лет дружите, как же лучше? — Да всё уже, поздно. Слишком много хуйни уже было. Он живёт спокойно. — Не знаю, Миш. Я когда про вас слышу, совсем другое люди говорят. Что за все годы всякое бывало. И ругались, и мирились, но всегда друг за друга были. Пока вот вы не... — Галина попыталась подобрать подходящее слово для их размолвки, в необратимость которой ей лично верить не хотелось. — Но такое же тоже бывает. Помиритесь. — Не помиримся, — отрицательно замотал головой, упёртый до невозможности. — Не нужно ему, понимаешь, Галь? Он посмотрел на неё почти безжизненно. Как же это было тяжело — видеть такую обречённость и какое-то страшное смирение в его взгляде, в его жестах. Как будто бы он всё для себя решил давно и даже шанса дать не хочет. Галине такое принять было сложно. — Не понимаю, правда. — Ему жить ещё. А я умру скоро. И его на дно утяну. Как Анфису… Со мной нельзя рядом вообще, я всех только… Миша снова начал сбиваться, не закончив ни одну фразу, потому что эмоции его съедали изнутри, но выразить их словами ему было тяжело. Надрыв в голосе выдавал то, как сильно его тяготило, что понять его никто не может. Галя честно старалась. — Миша, ты сейчас в таком тяжёлом состоянии — работы много, один живёшь, но это же не значит, что так всегда будет. И близкие тебя любят. И Андрей. Поговорить бы вам. Ты уж прости, но я вижу, как ты мучаешься… из-за него. Галя осторожно на него взглянула, Миша только хмыкнул с кривой пьяной усмешкой. — Из-за него, конечно. Из-за кого ещё? Да я всю жизнь только… — он снова не договаривает предложение. Галя покорно ждёт. Миша продолжил гипнотизировать дверь, несогласно потряс головой. На реплику, видимо, какого-то внутреннего диалога, отвечая: не то, не так ты думаешь и не о том говоришь. Конечно, Галина кое-как уже Мишу выучила. Не первый раз они так общаются. Вернее, Миша говорит и хочет, чтобы его слушали, чтобы его поняли, чтобы сказали, что он прав и с его чувствами считались. Вот только не Галине он хочет это на самом деле сказать. А пойти навстречу Андрею — значит похоронить обиду. Обиду, на которой он, по-видимому, только и держится. — Так надо, лучше так, — себя уговаривает, это Галя тоже уже всё слышала. — Лучше так, чем если у нас всё хорошо, а я бы всё равно отъехал. Легче будет, понимаешь? Если бы мы вместе… и тут я умер. Нахуй такое. — Почему умер-то, Миш? Ты же держался, ты же можешь. И столько способов есть… — Мы с ним вместе были, — оборвал её, не слушая даже особо. Она вздохнула, сжимая нервно свои колени. Как же было сложно со всем этим справляться. — Я понимаю, — сказала она, как могла, мягко. — Нет, не понимаешь. Миша на неё посмотрел, постарался заглянуть в глаза, хоть это было и не просто, учитывая его состояние. Галя пробиралась сквозь его спутанные мысли, пыталась понять, почувствовать, что его гложет, чтобы хоть как-то облегчить эту боль, которую он в себе взрастил. И никого к себе не подпускает, чтобы помочь. С ужасом Галя думала, что, может, уже никто и не хочет помогать. За столько лет, наверное, это стало бессмысленным. Но сейчас ей было его ужасно жалко. — Понимаю, Миш. Я давно уже понимаю. Он, скорее всего, забыл многое из того, что говорил ей, особенно в нетрезвом виде. Каждый раз Галя делает вид, что не помнит тоже, чтобы его не смутить. Вряд ли он помнит, как почти плакал на её коленях. Тяжёлый день. Она доехала с ним на такси до дома. Он умолял остаться, потому что один сделает что-то не то. Конечно, она осталась. Тогда он сбивчиво объяснял, почему ему так больно от предательства друга. Из обрывков фраз и незаконченных предложений Галя поняла. И каждый раз, когда Миша говорил про Андрея, она уже знала, что скрывается за всем этим нечто более сложное и трагичное, чем то, что два друга пошли разными дорогами. Что-то о переплетении мозгами в пьяном бреду и с Мишиными возможностями формулировать мысли понять было тяжело. Он сказал, у Андрея лучше получалось это объяснять. То, что Галя поняла — Миша по этому скучал, потому что последние годы они этого уже не чувствовали. В груди щемило от одного взгляда в эти глубоко печальные глаза. Так что Галя понимала, может, не зная всего, но она понимала, что Мишино сердце разбито. — Галь, там на самом деле… — Миша снова залип, и она терпеливо ждала. Что происходит в этой голове даже самому Мише, скорее всего, было сейчас тяжело понять. — Я же его… люблю. Сказал тихо, и голос его надломился, а дрожащие пальцы потянулись наполнить стакан, но Галя перехватила его руку и умудрилась отвлечь. Миша даже не взбрыкнул и мутным взглядом посмотрел на неё. Остался ли там ещё человек, которого все знали и любили? Она верила, что да. — Я знаю, Миш. Поговорить вам надо, нельзя так мучаться. Скажи ему. — Он и так всё знает. Что сказать ему? Это он меня бросил, — Миша одёрнул руку и, увидев обеспокоенный Галин взгляд, добавил. — Да закурить я. Зажигалка щёлкнула, Миша затянулся и прикрыл на пару секунд глаза. — То есть ты хочешь, чтобы он сам позвонил? — Не хочу я ничего. Я уже ничего не хочу. Тяжело было смотреть на него такого. Знать, что плохо, и ничего с этим не делать. Видимо, поэтому никто уже и не пытался. Человек сам от себя оттолкнул всё, что помогло помочь. Он угасал на глазах, тонул в своём одиночестве, и вся эта боль выбиралась наружу, захватывала тело и разум, и он в этой тьме давно уже потерялся. Немое страдание в слезящихся безумных глазах в этой темноте было не разглядеть. А если и увидишь, то подойти страшно. Этот лабиринт он выстроил уже давно, заплутал в нём наглухо, и никто уже за ним туда не мог пробраться. Да и самому ему это было не нужно. Вытолкнул всех и в гордом горьком одиночестве лелеял свою скорую смерть, которую так боялся. У Галины наворачивались слёзы. Заслужил он это или нет, не ей судить. А кому вообще судить? Миша вот в Бога не верит. Но невозможно не жалеть, видя страдания человека, в котором такой талант, такая самоотдача, страсть к делу, эта искренняя, наивная доброта и обжигающая ненависть к себе, которая порой всё остальное затмевает. Галина считала, что не заслужил. Она лишь надеялась, что так считает кто-то ещё. Но она говорила с близкими — уже привыкли, смирились, готовы ко всему. Подумала даже достать контакты Андрея, поговорить, но, правда, не знала, что сказать. Кто она такая, чтобы в это влезать? — Миша, спать может? — позвала она уже не в силах выносить эту давящую трагедию. — А я поеду… — Посиди ещё. Пожалуйста. Мне одному… — так плохо, продолжила Галя за него. Ком в горле застрял — ни вдохнуть, ни выдохнуть. Она осталась, и какое-то время они сидели в тишине, пока Миша снова не заговорил. — Ты не подумай, это ж я… Всё у меня хорошо, понимаешь? Накатывает иногда, — говорил он хрипло, тяжела дыша и затихая с каждым словом. Галя постаралась скрыть, как тяжело ей становилось дышать самой. Она стала робко собирать стаканчики и прочий мусор со стола, обеспечив минимальную уборку, потому что сам он вряд ли что-то делать будет. Снова посмотрев на время, она убедилась, что ехать всё-таки пора. Как бы она о Мише не хотела позаботиться, нужно было возвращаться в свою жизнь. Уже в дверях она обернулась. Миша, пошатываясь, встал проводить и держался за стену. — Ты знаешь, Галя. Я когда… того, умру, — начал он, стараясь звучать яснее, даже выпрямиться попытался. — Ты запомни что-то хорошее. Чтобы… не только я такой был, я же… Мысль он снова не закончил. Галя незаметно смахнула слёзы. Как же тут было душно и как хотелось поскорее уйти. — Ты хороший человек, Миша. Тебя видят не таким, каким ты видишь себя. У самой голос почти пропадал. Верила ли она в то, что говорила? — Это ж всё… Когда умру, если он спросит, ты скажи, чтоб… не винил себя. Если я сам не успею сказать. Он как-то небрежно кивнул, пряча взгляд. Тяжело ему давались такие признания. — Успеешь, Миш. Ещё жить и жить. Всё, ложись, пожалуйста. Галя сама была на грани истерики и поспешила прочь, потому что глубоко внутри уже понимала, что это было что-то вроде последней воли умирающего. Тогда она ещё не знала, что в последний раз была в Мишиной московской квартире, что в последний раз пыталась его утешить. Ещё не знала, что Андрей действительно придёт. И будет выглядеть почти так же бледно, как выглядел Миша. А в глазах его будет такая тоска, которую она не видела даже в Мишиных глазах, когда тот вспоминал о прошлом. Потому что теперь уже точно ничего не вернуть и ничего не исправить. Мишин слезливый взгляд она хорошо запомнила: глаза его всегда были грустные, даже когда он улыбался. Он ждал смерти, но её боялся, хоть об этом и не говорил. А Андрей будет смотреть на Галю так, будто ему уже сама смерть салютует. Кажется, что Андрей её, смерть, тоже ждёт, но не чтобы с ней уйти, а чтобы забрать своё. — Просил, чтобы ты не винил себя. Он думал, что ты будешь. Андрей, он тебя любил. Не знаю, успел ли сказать… Андрей кивнул, и губы его растянулись в жуткой изломанной улыбке. — А я ему — не успел.