Мы... тоже они

Дом стоял в месте, называемом Расческами. Несколько старых обшарпанных многоэтажек чесали небо своими крышами, а между ними, словно запутанные волосы, тянулись чахлые кусты и дорожки. Обычный спальник обычного города... Шпале нравилось думать, что Дом среди Рассчесок - клоп. Или вошь. Или ещё какой гадкий жук, от которого одни проблемы. Шпала Дом не любил. Недавно здесь провели ремонт. Для некоторых домовцев это означало Конец Света, но они результата уже не увидели – кого-то из-за истерик забрали родители, кого-то принудительно отправили в больницы, а кто-то ушел сам. Туда, откуда не возвращаются. Все группы – стаи, пора бы уже запомнить – перемешались между собой и пару недель вокруг царила полная неразбериха. Сначала со стен сбили толстые наслоения краски, обнажая истинный их цвет. Некоторые плакали, даже учителя, глядя, как цветными осколками на пол падала чья-то история. Что не смогли сбить, осталось висеть обрывками слов и огрызками рисунков. Пару дней Шпала даже ходил по коридорам и выискивал в прерывистых линиях новые образы. Потом всё закрасили нейтральным персиковым цветом. Кто-то ворчал, что даже сквозь него проступали ядовитые пятна домовской летописи. А кому она была нужна, если тут не осталось никого, кто был бы ей свидетелем? Прямо напротив комнаты номер четыре, где и жил Шпала со своей стаей, на полу темнело огромное пятно. Как его ни тёрли, как ни красили... Шпала как-то спросил у Воли, что это за пятно, но воспитатель посмотрел на него странным взглядом – то ли пятна не видел, то ли не хотел об этом говорить... А кто захотел бы? Это только потом Шпала узнал, что на этом месте когда-то давно убили одного из воспитателей... Такое же пятно было и в актовом зале. Невидимое для всех, но отвратительное для самого Шпалы. Про второе пятно узнать так и не удалось, все молчали, как партизаны. Шпала очень хотел наружу. Он чуть ли не круглосуточно сидел около новенького, самого большого окна в торце коридора, разглядывая людей. Девушки в лёгких платьях, бабули с букетами цветов и пакетами яблок, парни в цветных футболках на скейтах... Он тоже смог бы, на скейте. Ноги-то у него были... А руки для катания по прямой и не нужны. Тем более, ему уже обещали протезы – к следующему лету он научится ими пользоваться и... Шпала не любил и себя тоже. Высокий, выше, чем позволяли приличия, лопоухий, с несуразно большим ртом... Стриженый машинкой едва ли не под ноль, потому что отрастающие кудри вечно лезли в глаза, а постоянно убирать их ему было нечем. Глаза только у него, может, и были ничего, зелёные. Старый директор, уходя, столкнулся с ним в дверях, посмотрел внимательно и сплюнул на сторону. "Ещё один кошачий. Сфинксы что, плодятся как кролики?"... Наверное, его сняли с должности из-за поехавшей крыши. Шпала не любил столовую, не любил уроки... Он вообще особенно ничего не любил. Он любил только смотреть на улицу и на пальцы Графа. Граф был из старых, из очень старых, как о нем говорили учителя, хотя на вид был таким же, как все. Только раз в десять красивее, несмотря на белые невидящие глаза. Он был довольно худым, и вот ему как раз отросшие кудри только помогали, скрывая безымоциональное бледное лицо. Наверное, вслепую было совсем неудобно бриться, поэтому подбородок Графа всегда покрывала лёгкая серость. Самого Шпалу брил Мандарин – единственный друг, которым он тут обзавелся. У Мандарина со зрением тоже были проблемы, но он утверждал, что в очках видит прекрасно. Он собирался сбежать наружу сразу, как представится возможность, и выучиться на врача. Он был нормальным, в отличие от Графа. Граф же был ядовит. Если Шпала просто ничего не любил, Граф абсолютно всё ненавидел. Не яркой страстной ненавистью – на что-то яркое он, чёрно-белый, вряд ли был способен – а молчаливой, ледяной ненавистью, такой, которая уже никому не может навредить. Единственной его частью, которая любила мир, были пальцы. Руки. Они исследовали всё вокруг, бережно касались всех предметов и восторженно замирали всякий раз, как им что-то нравилось. Пальцы не видели разницы между цветными или покрашенными стенами, не видели, как некрасив был Шпала и не видели пятен на полу. Пальцы были изящны, с крупными суставами. На левой руке сидело неизменное кольцо с небольшой печаткой – Шпале было безумно интересно узнать, что на нём написано, но просто так подойти к Графу было нереально. И опасно. И волнительно до дрожащих коленей. Мандарин дружил с состайником Графа, с колясочником Пироженкой, и тот поведал ему, что Граф никогда не спит. Шпала от этой истории только отмахнулся – просто Граф, небось, не опускает веки во время сна – ему и не надо – так и лежит, как змея, но на самом деле спит. Мандарин пытался отговорить Шпалу от назревающей авантюры, но куда там... Однажды ночью Шпала пробрался в комнату номер два – дверь там, почему-то, никогда не запиралась – и тихонечко подошёл к кровати Графа. Веки того были, что странно, закрыты. В лунном свете кожа его казалась мраморно белой, с черными точками родинок, а ресницы показались Шпале пушистыми гусеницами. Пожалуй, гусениц Шпала тоже любил, ведь из них получались прекрасные бабочки. Аккуратно присев на корточки – не дай бог половица скрипнет или равновесие подведёт – Шпала приблизил лицо к свисающей до пола руке Графа. Пальцы тоже спали. Они казались мертвыми – белыми-белыми, с голубыми полукружиями ногтей... На кольце было написано "Руки помнят". Волна мурашек заставила Шпалу поёжиться. Граф казался ему чем-то нереальным. Белоснежкой в стеклянном гробу, неоконченной работой Микельанджело или ангелом со старинного надгробия. Он ничем не пах, хотя вокруг в спальне витали привычные пацанские ароматы. Граф же был тих, бел и пугающ. Со всей возможной скоростью, чтобы не издавать шума, Шпала сбежал обратно к себе и уснул только к утру. С тех пор список его занятий, помимо залипания в окно, пополнило залипание на спящего Графа. Ночью Дом не был Домом, и ходить по нему вовсе не было неприятно. То ли из-за тишины, то ли из-за темноты... Даже пятно на полу терялось в лунной дороге. Шпала привычно вылезал из-под одеяла, босыми ногами щупал пол, пригибал голову, минуя косяк и шёл мимо бесконечных тусклых стен. Ему было очень интересно, что же помнят руки Графа. Помнят ли они что-нибудь вне Дома? Помнят ли они, кому принадлежат?... Однажды ночью всё пошло наперекосяк. Для начала, с какого-то лешего, Шпала сунул ноги в кроссовки, а не пошел босиком. Потом вписался виском в прикрытую дверь. Проматерившись в ответ на сонное ворчание Журавля, чья койка стояла ближе всех к выходу, Шпала все же выскользнул в коридор и едва не растянулся во весь рост – какой-то умник положил на ненавистное пятно ковёр. Значит, не одному ему мозолила глаза старая кровь. Но ковер? Лишнее препятствие для колясочников. Да и для Графа, наверное, тоже. Были бы у Шпалы руки, он бы убрал это безобразие куда-нибудь, но... Все, что он мог, это просто пнуть несчастный ковёр, едва не теряя кроссовок. Кровать Графа оказалась пуста. Более того, откуда-то из угла на него шикнул Пироженка, мол, шатайтесь по своей Изнанке где-нибудь в другом месте. Шпала подумал, что бедняга лунатит. Ощущение сна не покидало – ни капли не пугаясь, Шпала вышел обратно в коридор. Ему пришло в голову, что он никогда не смотрел наружу ночью, и было самое время это сделать – он уже настроился на созерцание, не на Графа, так хоть на фонари поглядит... Или все же на Графа. Темный силуэт на фоне оранжево-коричневого неба казался чужеродным, словно фальшивая нота в любимой песне, словно соринка в глазу. Но отступать Шпала был не намерен – это его окно, все это знали. – Ругаться идёшь? Пожалуй, он впервые слышал голос Графа вот так, без помех, без чужих голосов вокруг. Вкрадчивый шепот, низкий и чуть хрипловатый, немного даже насмешливый. – Не спишь. – вместо ответа буркнул он, останавливаясь с другой стороны окна и приваливаясь к раме. – Никогда, на самом деле, – как ни в чем не бывало отозвался Граф, поворачивая голову к стеклу. – Ты же не видишь, что там. – Это не значит, что мне не нравится смотреть. Шпала перевел взгляд туда же, куда "смотрел" слепой Граф. В Рассческах горело несколько окон, одно даже ярко-розовым светом. К остановке подъехал синий пустой автобус, задумчиво постоял, распахнув двери, и грустно поплелся дальше. Хмурый мужик выгуливал собаку, и даже отсюда был виден огонек его сигареты. Шпале до ужаса захотелось курить. Граф хмыкнул, поворачиваясь к нему. На миг даже показалось, что на его лице мелькнуло какое-то выражение. – Покурим? У меня есть одна. Шпала завороженно смотрел, как прекрасные пальцы лезут в карман черных джинс, с трудом выуживая из узкого кармана мятую самокрутку и спичку. Спичку? Граф ловко, с переворотом, сунул сигарету в зубы, взмахнул рукой, чиркнув спичкой по шершавой стене и... Лицо его стало вдруг живее, когда на нём заплясали рыжеватые блики от крошечного огонька. Шпала поднял голову в поисках датчиков дыма. – Тут нет датчиков. Одно из самых безопасных мест в Доме, – невнятно из-за сжатых зубов пояснил Граф. – Ты экстрасенс, что ли? – спросил Шпала, имея в виду то ли поразительную догадливость, то ли чтение мыслей. Откуда Граф знал, что он думает? – Экстрасекс, – хмыкнул Граф и протянул ему сигарету. Он держал её большим и указательным, совсем не манерно, но аккуратно. Воздух вокруг вкусно пах сгоревшей спичкой, а Шпала не знал, как ему быть. – Мне нечем... – Наклонись, дурень, – мягко усмехнулся Граф, и Шпала слегка покраснел, чего тут все равно никто не мог увидеть. Медленно, неотрывно глядя в пустые глаза, Шпала склонился к протянутой руке. Отставленные в сторону пальцы Графа коснулись его щеки, когда он все же обхватил губами бумажный сверточек. Пальцы были холодными, и словно бы наэлектрелизованными. Шпала скосил на них глаза, делая затяжку, и у него закружилась голова. Граф снова хмыкнул и забрал себе сигарету, снова зажав её в зубах. С какой-то заторможенностью Шпала подумал, что тонкие капризные губы Графа сомкнулись сейчас именно там, где смыкались и его губы. Голова все ещё кружилась, а внутри разливалась странная щекотка. – Что это? – Тебе не надо знать. – Трава? Граф только выпустил в его сторону облачко сизого дыма. Можно было подумать, что над ними нет крыши дома, что они стоят сейчас на черно-оранжевой улице под тусклым фонарем и... – Почему Граф? Кажется, на бледном вечно надменном лице мелькнула тень удивления. Наверное, его раньше об этом не спрашивали. – Может быть, потому что быть слепым в этом месте – все равно, что быть королевских кровей, а может быть, потому что я привереда в еде и умею есть ножом и вилкой. Правда, кто мне тут доверит нож, – последние слова увенчались горьким смешком. – В "этом месте"? – Шпала, чей мир медленно вращался по спирали, переливаясь всеми цветами радуги, уцепился не за те слова, за какие хотел. – Ты просто не знаешь, ты наружный ребенок, хотя если ты видишь пятна, то не всё ещё потеряно. Может быть, Они – те, кто был до нас – вынуждены встречаться в каждой из своих жизней, и вот мы – это тоже, своего рода, они. А они были тут всем. Это было их место. – Я ничего не понял, – устало выдохнул Шпала и приложился лбом к холодному стеклу. – Дом живой, Шпала. Как бы его не старались переделать в нормального, он такой же, как мы. Изнутри больше, чем снаружи, и куда более сложный, чем просто крыша да стены. Ты же вот сложный? – Я? Я прост, как табуретка. – Врешь. Зачем тогда ходил ко мне каждую ночь? Шпала вздрогнул. Отпираться смысла не было, это не прозвучало как укор или возмущение. Казалось, Графу и правда интересно. Устав сопротивляться нарастающему абсурду, поддавшись каким-то странным завихрениям, Шпала сдался. – Хотел узнать, что помнят твои руки. Молчание, наполнившее коридор, не было неловким. Граф докурил сигарету, затушил её о ту же стену и сунул бычок обратно в карман, к останкам спички. Он склонил голову, так что прядь волос упала на лицо, и уставился невидящим взором в лицо Шпале. – Многое помнят. Всё, что я знаю. – А что ты знаешь? – Тебя не знаю. Но хотел бы запомнить. Ты напоминаешь мне... меня. Шпала хотел было возразить, что уж он-то максимально не похож на Графа. Нет у него ни изящных манер, ни холодной красоты, ни умных рук... Но слова затерялись где-то на пути от мозга ко рту. Граф сделал шаг вперёд, Шпала инстинктивно шатнулся назад и едва не полетел на пол. Оба посмотрели вниз, но только Шпала увидел свой развязанный шнурок. – Так спешил ко мне, что даже не потрудился обувь нормально надеть... Нестандартно. – губы Графа тронула улыбка. Почему-то зрение Шпалы стало очень острым, он прикипел взглядом к изогнутой линии вечно молчащего рта и не мог от неё оторваться... Внезапно Граф из поля его зрения исчез. Заторможенно, словно пьяный, Шпала опустил голову – изящные пальцы тронули его за колено и сползли ниже, нащупали шнурки и ухватились за них, проворно шевелясь. Макушка Графа была такой же чёрной, как самые темные домовские тени, плечи были довольно широкими, хоть и острыми из-за его худобы. А больше со своей высокой точки Шпала ничего не видел. Вставая, Граф держался за него – сначала по голеням до колен, потом по бёдрам и выше... Сердце прыгнуло в горло и на миг перегородило Шпале дыхание. Он никогда не представлял эти пальцы на себе, и их прикосновение было совсем не таким, как прикосновение Мандарина или кого-то из состайников. Граф стоял очень близко, куда ближе, чем Шпала привык подпускать людей, и его холодное дыхание оседало на коже, как пыль. Он оказался почти такого же роста, что было просто удивительно для привыкшего к мелкоте вокруг Шпалы. Над правой бровью у Графа был едва заметный шрамик от ветрянки, на щеке – царапина, на виске у самых волос – крошечный прыщик. Граф оказался живым, как бы порой не чудилось обратное. Холодные пальцы пробежали по бокам Шпалы, перепрыгнули на обрубки плеч, проползли выше, по ключицам, и коснулись шеи. Наверное, они нащупали каждую из мурашек, которыми покрылась непривычная к прикосновениям кожа, потому что Граф вдруг чуть сощурил свои жутковатые белые глаза. – Не шевелись, – предостерёг он. Как будто Шпала мог. Даже если бы у него были руки, они бы всё равно наверняка нелепо висели бы вдоль тела. Он не смог бы ни оттолкнуть Графа, ни притянуть его ближе. Он снова подумал, что Граф - змея, ведь он сам сто процентов кролик. Не в том, конечно, смысле, в каком думал старый директор, но все же. Живые пальцы тронули его лицо. Сами собой отчего-то распахнулись губы. Вот сейчас, сейчас эти руки узнают, какой он некрасивый, и расскажут Графу. Вот сейчас... Но Граф не отшатнулся, не отдернул брезгливо своих информаторов... Он продолжал мягко гладить подушечками чуть шершавую кожу на подбородке, гладкую и тонкую кожу под глазами... Пальцы были беспардонными – трогали ресницы (Шпала жмурился), трогали губы (Шпале хотелось облизнуться), трогали уши и нос... Когда Граф вдруг раскрыл ладонь и полностью пристроил её на горящей от румянца щеке Шпалы, на улице, рядом с самым окном, лопнул фонарь. Немного потемнело. Граф даже не дернулся от резкого звука. Очарованный Шпала тоже. – Я стану таким, как ты? – шепотом, едва ворочая языком, спросил он, буквально видя, как слова оседают на тонком графском запястье с голубоватыми венами. – А ты этого хочешь? – так же тихо, но намного более чётко произнес Граф и придвинулся ещё ближе, словно боялся упустить ответ, словно так ему было легче прочесть мысли, мечущиеся под коротким ёжиком волос... – Я не знаю, чего я хочу. Наверное, Шпала впервые в своей жизни сказал правду. Его никто никогда не спрашивал ни о чем всерьёз. Врачам он научился врать уже давно, чтобы не делали больно... Остальным людям, собственно, тоже и с той же целью. Но Графу, наверное, было без разницы, врал он или нет, потому что пальцы разговаривали на другом языке, на слова им было плевать. Большой палец, как раз, снова скользнул по нижней губе, словно пытался пощупать вылетевшие слова, и своим кончиком ткнулся в зубы. Шпала, кажется, перестал дышать. Он не знал, что дал ему скурить Граф, но эта штука была невероятно забористой, раз его так развезло с одной затяжки. А может быть, это Дом, наконец, заговорил с ним через Графа? Может, он наконец сошел с ума? Поцелуй вышел таким же ненормальным, как и всё вокруг. Губы Графа были шершавыми и холодными снаружи, но гладкими и горячими изнутри. Шпала никогда не целовался, никогда никого не обнимал и не был ни с кем близок, а потому не знал, что чувствует. Граф на вкус был как самокрутка и как улица за окном. Он был таким же бескрайним, как наружность, и таким же загадочным, и от него так же вело, как от травы. Живые руки держали голову Шпалы, повернув её так, как было удобно их владельцу, и где-то в затылке зудело жгучее желание обладать хотя бы протезами, чтобы прикоснуться в ответ. Шпала редко жалел о своих руках, но сейчас жалел очень. Он неумело лизнул Графа, царапнувшись о клык, показавшийся слишком острым для человека. Смех Графа раздался будто бы сразу и от стен, и изнутри головы. Вдыхаемый воздух стал очень горячим. Лопнули словно все фонари разом, а может быть, Шпала сам на долю секунды ослеп, превратившись в Графа. Ему даже на мгновение показалось, что он ощущает под ладонями чужое тепло... Только вот ладоней у него не было. Он даже не понял, когда всё закончилось. Просто в какой-то момент прикосновения к губам перестали ощущаться так остро, стали такими же фантомными, как и прикосновения рук. – Ты наш, Шпала. Точно наш. "Мой" не прозвучало, но Шпале возразить, по факту, было нечего. Может быть, утром, он прозреет и протрезвеет, возмутится и попросит мать забрать его отсюда... А может быть, он превратится в одного из психов, которых они с Мандарином тихо презирали, и станет всем доказывать, что Дом живой. Когда он все же разлепил глаза, Графа рядом уже не было. За окном всё так же мерцали Расчёски и гудел сломанный фонарь. Только вот теперь ему казалось, что оттуда кто-то смотрит на него в ответ, так же созерцательно, с затаенным желанием оказаться ближе. Словно бы над ухом теперь кто-то дышал. Словно бы пальцы Графа всё ещё гладили его шею. Когда Шпала возвращался в комнату, ковра в коридоре уже не было. Как и пятна.