Язык любви

Каждый день с момента начала их отношений Ризли говорил Нёвиллету, как сильно он его любит. Изначально честный и открытый в своих чувствах герцог со временем смог превратить слова любви в своеобразный ритуал, которому он неизменно следовал изо дня в день. Первый раз Ризли говорил, как сильно он любит Нёвиллета, ранним предрассветным утром, едва открыв глаза в ответ на разрывающюю сонное марево трель уже порядком подзадолбавшего будильника. Ризли, более лёгкий на подъём не только в делах общественной важности, но и в постели в буквальном смысле, имел прекраснейшую возможность встречать каждый свой день с лицезрения одного из семи чудес Тэйвата — ещё сладко спящего Нёвиллета. Нёвиллет, впрочем, в отличие не только от своего возлюбленного, но и от себя самого в зале суда, с поразительной лёгкостью игнорировал любые посторонние шумы, мешающие ему спать. Поэтому будильник, воспринимающийся спящим Нёвиллетом как что-то незначительное, из раза в раз будил одного только Ризли, который этим с превеликой радостью пользовался. Он мягко проходился кончиками пальцев по высоким скулам, аккуратно обводил пухлые губы и откидывал назад как всегда выбившиеся из косы серебристые пряди шелковистых волос. А затем, скрадывая размеренное дыхание возлюбленного, коротко целовал его, чтобы прошептать в самые губы: — Я люблю тебя. Нёвиллет, ворочаясь и, наконец, просыпаясь, только фыркал на признания чуть громче обычного и тут же тихо зевал в ответ. — У тебя опять волосы растрепались, — эмиссар снова заправлял Нёвиллету за ухо непослушную прядь, пока тот медленно садился в постели, постепенно осознавая себя в этом мире. — Расчешешь? — голос Нёвиллета сразу по пробуждении был очень низким, глубоким, что каждый раз вызывало у Ризли табун мурашек, пробегающих вдоль позвоночника вниз, к пояснице, отчего тот неизменно рделся как чай каркаде. — Конечно, — Ризли привычно потянулся к расчёске, которая уже ждала на его прикроватной тумбочке. Тяжёлая, деревянная, увитая отлитыми из золота узорами драконов и цветов Фонтейна. С мягкими натуральными щетинками и маленьким зеркальцем на обратной стороне. Любой посторонний, увидевший расчёску человек весьма ожидаемо подумал бы, что она принадлежала Месье Нёвиллету. Подумал и был бы не прав. Ризли не мог сказать точно, когда это началось. Скорее всего, ещё на рассвете их отношений, потому что Нёвиллет всегда — и первое время это герцога невероятно удивляло — с большим трудом раскачивался по утрам. Он долго-долго просто лежал, пытаясь для начала открыть глаза, потом не менее долго сидел на постели, пытаясь прийти в себя, а затем уже только вставал, всё ещё качаясь из стороны в сторону и слабо соображая, и начинал свой день. Начинал с десятиминутного сидения перед туалетным столиком в попытках вспомнить, как жить эту жизнь, ну или как расчёсываться, на крайний случай. Так что когда в одно такое утро уставший от невыносимо тяжёлой рутины Нёвиллет попросил Ризли расчесать его прямо в постели — когда сам Нёвиллет ещё отчаянно боролся со сном —, Ризли без раздумий согласился, хоть ему и не доводилось до этого расчёсывать такие длинные волосы. В начале герцог жутко аккуратничал, каждую минуту спрашивая едва ли что-то бубнящего в ответ Нёвиллета, не больно ли ему, с опаской прикасался даже «да просто возьми уже и подними, если мешает» к рогам, и затягивал весь этот процесс на добрые двадцать минут. За которые Нёвиллет успевал выспаться и проснуться снова. Чтобы потом поблагодарить пыхтящего от напряжения Ризли и уйти на кухню заваривать ему чай. А потом Ризли получил в подарок «за утренние подвиги» расчёску, которой ни разу сам не расчёсывался. И новый пунктик в свои ежедневные обязанности он тоже получил. Чему, впрочем, был несказанно рад. Во второй раз за день — и герцога совершенно не смущало его донельзя открытое проявление чувств — Ризли говорил о своей любви, когда забирал Нёвиллета с работы. Вот кем-кем, а бойфрендом эмиссар был отличным, всегда успевающим зайти за своим возлюбленным точно в тайминг, причём абсолютно всегда знающим, куда, собственно, идти. Потому что помимо своих основных обязанностей непосредственно в суде, Нёвиллет выполнял ещё огромную работу по подготовке к каждому заседанию прямо в своём наичудеснейшем офисе во дворце Мермония в самом центре Фонтейна. Так что иногда его нежно-успокаивающее «эй, малыш, я тебя люблю» слышал не только хлещущий по опустевшим площадям возле фонтана Люсин дождь, но и коллеги Нёвиллета, и даже простые прохожие, любители развесить уши, стоило только двоим голубкам появиться на горизонте. Нёвиллет, впрочем, из раза в раз показательно игнорирующий игривое, хоть и до нелепого смешное «малыш», сказанное в его-то адрес — при том, что Ризли был прекрасно осведомлён об их разнице в возрасте —, на такие в общем «неуместные для приличного общества громкие признания» фыркал, что вызывало неподдельный смех у самого эмиссара. «Какие же всё таки, — думал тот, привычно приобняв возлюбленного, уже удобно расположившегося на его плече, за талию, пока они ехали домой в личном транспорте Нёвиллета (хотя Ризли, разумеется, встречал его не из-за возможности лишний раз прокатиться с максимальным комфортом и в приватной обстановке), — у него милые повадки. Постоянно фырчит, словно он не дракон многовековой, а домашний кот». А ещё Нёвиллет время от времени тёрся носом о того, кого любил, и урчал — Ризли был в этом в тайне уверен. Нёвиллет вообще очень яростно, хоть и неосознанно, проявлял свои чувства, как плохие, так и хорошие физически. Он мог хлопнуть рукой по столу, если ему что-то категорически не нравилось — вполне вероятно, что на своих заседаниях Нёвиллет стучал молоточком просто потому, что ну а как ещё-то мысли выражать —, мог начать, не задумываясь даже, бросать вещи чуть с большей, чем это было необходимо, силой, а потом искренне удивляться и расстраиваться, когда эти вещи ломались. А потом лежать, обвив всеми своими конечностями, словно кольцами, успокаивающего его и ничуть не сопротивляющегося Ризли. Лежать, уткнувшись носом в шею своего возлюбленного, и покорно принимать нежные, осторожные поглаживания по спине. «Иногда мне кажется, — думал Ризли, глядя на неосознанно сжимающего его в своих крепких объятиях Нёвиллета, — что я действительно завёл кота. Вот щас шевельнусь, и он уйдёт, а как его можно отпустить?» — Вот герцог и не двигался обычно всю их поездку до дома, наслаждаясь минутами тайной искренней привязанности Нёвиллета и любуясь на его — и Ризли готов был поклясться, что своими глазами видел — нежный, расползающийся по щекам румянец. Но это уже, в отличие от тяги Нёвиллета к прикосновениям, совершенно точно было тайной. Судья, впрочем — на счастье Ризли, разумеется, — его наглых мыслей услышать не мог, поэтому они спокойно и без происшествий добирались до дома. До дома, где Ризли делал обычно свою третью попытку за день. Он говорил это поздним вечером, когда они с Нёвиллетом тушили в доме свет и во всю готовились ко сну. Ризли обычно, содрав с себя пару слоёв кожи в обжигающе горячем душе, выходил на кухню к уже ожидавшей его чашке клубящегося чая и к сосредоточенно что-то (ну как, что-то, документы по будущим судебным процессам) читающему бойфренду. Обычно острые и утончённые черты лица Нёвиллета в жёлтом свете единственной, тихо жужжащей газовой лампы смягчались, становясь невероятно родными и домашними, будто сам судья выбирал отбросить всю холодность своего привычного для обычных людей образа, чуть-чуть подтаяв в безопасном тепле их кухни. И, обогретый душем и донельзя приятной картиной, Ризли обычно наклонялся к своему возлюбленному, чтобы последний раз за день сказать: — Нёвиллет, — в удивлённых глазах напротив переливался золотой свет и нежность, которую обычно так тщательно скрывали, — я люблю тебя, — и судья резко опускает глаза. — Ризли, — почти шепчет тот в ответ. — Да? — Чай остынет, — и снова утыкается в как всегда не требующие отлагательств документы. Ризли тихо смеётся и делает первый глоток неизменно идеального чая. Чай, думает потом герцог, не сразу стал идеальным. Первые недели то, что заваривал ему Нёвиллет, было откровенно страшно пить. Потому что господин Гидро дракон, зацикленный на качестве воды, на которой он обычно и заваривал чай, как-то всё время упускал из виду самое важное — собственно, заварку. Ризли тогда, не выдержав из раза в раз пить чифир, собрал всю волю в кулак и подошёл к Нёвиллету, чтобы рассказать ему, где и как в заваривании чая он был не прав, чтобы научить его готовить этот идеальный напиток по своим, откровенно завышенным, стандартам. Тем вечером они долго и упорно обсуждали лучшие сорта чайных листьев, способы заваривания, время приготовления, различные инструменты, которые помогали вкусу чая раскрыться лучше, и самые любимые чашки Ризли, что было скорее личной прихотью. Нёвиллет на каждое сказанное эмиссаром слово сосредоточенно кивал и хмурил брови, а потом делал «ну ещё одну чашечку для закрепления материала», которую Ризли, слегка преуменьшая заслуги Нёвиллета вслух, моментально выпивал. И этот урок, вспоминал потом герцог, не прошёл даром, потому что к последней использованной коллекционной чашке у Нёвиллета получалось заваривать чай настолько хорошо, что Ризли впоследствии поручил эту задачу на постоянную основу судье. Тот, впрочем, на такой расклад не жаловался, а просто учил ещё и расписание, по которому Ризли пил чай, чтобы успевать всегда точно в срок. Благо, по классическому «надо бы чаю заварить» можно было сверять часы. Сверять часы можно было и по времени отхода Ризли ко сну. В основном потому, что герцог неотступно следовал очень жёсткому распорядку дня и действительно долго отвыкал от использования слова «отбой». Поэтому если утром Ризли мог довольствоваться несколькими минутами наедине с собой и с безусловно доверяющим ему Нёвиллетом, то уже вечером сам Нёвиллет наслаждался абсолютной тишиной, прерываемой лишь мерным дыханием родного человека. Разумеется, Нёвиллет был достаточно благоразумен, чтобы не злоупотреблять получаемой свободой действий, зачастую так и просиживая по пол ночи за документами, отчётностями, материалами дел (чтобы потом утром не вставать с кровати почти до самого выхода из дома), но всё же... Хоть Нёвиллет и не был человеком, и выдержка у него была, соответственно, нечеловеческая, но даже он иногда, очень редко, но срывался. И тогда Нёвиллет тихо-тихо, он же не хотел разбудить чутко спящего Ризли и быть пойманным за руку, на носочках крался обратно в спальню, садился на полу в изголовье кровати и долго-долго разглядывал своё драконье сокровище. И если очень прислушаться, то в этой абсолютной тишине, которую прерывало только умиротворённое дыхание Ризли, можно было услышать неосторожное, в порыве искренних, плохо скрываемых чувств слетевшее с губ: «Я тоже тебя люблю».