Там, где тебя нет

Красиво. Огромные разлапистые снежинки сплошным потоком неторопливо падают, разбавляя своей белизной сочную зелень хвойного леса. Окна высотой в два этажа позволяют насладиться этим зрелищем сполна. Искусственные языки огня в ненастоящем камине колыхаются, сочетаясь со звуком потрескивающих дров, а их отблески мягко качают тени внутри уютной гостиной. Не хватает запаха. Запаха и настоящего тепла. От последней мысли сердце сжимается, подпирая болью комок в горле, и стакан с мартини скрипит в пальцах, сжимающих его. Запаха. И тепла. Чонгук морщится и откидывает голову на спинку дивана, вливая в себя остатки спиртного, давно согретые рукой. Дышит тяжело, жмурится сильнее, пытаясь не пустить наружу из памяти другой, точно такой же вечер, когда, устроившись между его ног и позволяя мягко перебирать рукой свои волосы, Тэхен мурлыкал что-то себе под нос, спрятав озябшие руки под пледом. Плед лежит рядом. Чонгук знает это, поэтому не открывает глаза. Еще он знает, что на этом пледе уже не осталось запаха. Как быстро этот мир отпускает тех, кто в нем был. Как долго Чонгук будет рвать себя на части, прежде чем сможет отпустить тоже? Всегда. Он будет делать это всегда, потому что не может отпустить. Стакан не выдерживает давления и лопается, добавляя шрамов руке, но Чон не чувствует боли, потому что буря внутри более болезненна. Чертов снег! Оставляя кровь на ручке двери, он выходит навстречу зиме, падающей вместе с сумерками на землю, и, забывая закрыть за собой, уходит в снегопад. Снежинки вихрем вплетаются ему в волосы, обжигают голую шею, едва ощутимый ветер пытается пробраться под свитер, но его игры остаются незамеченными. Оставляя красные капли на белом, Чонгук идет, проваливаясь в сугробы и врезаясь в деревья, идет долго, пока не оставляет за спиной озябшие стволы, чтобы остановиться на берегу озера. Там, в самом его сердце, осталась чонгукова душа, где проломился лед. Осталась — он уверен. Потому что теперь будто живет без нее, пустой и ненужный самому себе. Зачем живет — непонятно. Просто потому, что Тэхен продолжает просить его об этом. Холод наступающего вечера заставляет тело дрожать. Губы, изогнутые в линию боли, посинели, но все еще выпускают облачка пара. Чонгук не помнит времени, не знает, сколько он стоит, с ненавистью сверля взглядом то самое место, но в какой-то момент ноги слабеют, он опускается на колени и снова бесконечно смотрит, пока темнота не забирает обзор. Оставляя измятый руками красный снег, он заставляет себя подняться и пойти назад. Стало совсем темно, но он прекрасно знает дорогу к дому, стоящему выше уровня озера. Этот дом был построен для вип-любителей приобщения к природе: двухэтажный, с огромными окнами вместо двух стен, с гаражом для снегоходов и турснаряжения. Его должны были купить за большие деньги, но когда Чон привез сюда Тэхена перед самой продажей, тот настолько влюбился в это место, что они оставили его себе. Буйная зелень лета, роскошные краски осени и сказка зимнего леса — все это за окнами сопровождало их счастливое нежное время в доме, где у них было все. И они были друг у друга. А потом эта чертова зима забрала Тэхёна. Дойдя до места, где свет изнутри освещает улицу, Чонгук смотрит на свои руки и машинально трет беспорядочные шрамы, покрывающие обе кисти. Лед — довольно прочная вещь, особенно если он толстый, а ты пытаешься размолотить его руками в попытке пробиться вниз, туда, где любимое лицо смотрит на тебя сквозь застывшее стекло огромными глазами… Чонгук идет внутрь, закрывает дверь и яростно хлопает дверцами шкафов в поисках бутылки. Искать стакан нет желания, поэтому он просто гасит свет, приземляется на пол у дивана в темноте и пьет из горла. Часы отмеряют время, бутылка пустеет, но опьянение снова не приходит. Чон смотрит на нее с обидой, ведь она — последняя надежда, но не хочет ему помогать. И тихо произносит в темноту: — Умоляю, позволь мне… Тишина молчит в ответ оглушающе. Чонгук тянет с дивана плед, снова пытается вдохнуть запах, которого давно нет, вжимается в него лицом и придушенно воет, пытаясь выкричать наружу хотя бы часть держащей за глотку боли. Когда становится на малую толику легче, сон забирает его в свои спасительные объятия. Ему снится солнечно улыбающийся Тэхен. Он парит вокруг него, обволакивая нежностью, рассыпает радость вокруг, как солнечных зайчиков, держит за руку. Рука дарит тепло. А потом падает темнота, налетает снежная буря, вырывает Тэхена у Чонгука и уносит с собой… он пытается прорваться сквозь снег, кричит, сражается с бурей, но она твердая, как стена, а тэхеновы глаза гаснут… в Чонгуке будто гаснет свет — и он снова просыпается в холодном поту. За окнами серый предрассветный мрак. Чонгук встает, идет в душ, чтобы простоять там бесконечно долго в попытке смыть остатки сна, потом разогревает готовый обед и через силу ест, стараясь не смотреть на стул напротив. Получается плохо. Всегда. Он даже думал о том, чтобы сесть на этот стул, тогда не нужно будет на него смотреть, но не смог. Также как не смог лечь спать на ту сторону кровати, где спал Тэхен. Не смог убрать из ванной его полотенце, вещи со стула, которые уже два месяца висят так, как их оставил Тэ. И еще много мелочей в этом доме, которые Чонгук не в силах сдвинуть с места, потому что они положены и поставлены Тэхеном. Храм чонгуковой боли, в котором все, как было в тот последний день, и если что-то изменить или сдвинуть, Чонгук посыплется — он состоит из этих мелочей, воспоминаний, фотографий на столешницах и ненастоящем камине, из обрывков фраз и любимых слов, оставшихся в памяти и повторяющихся, как зацикленная запись. Раз в неделю приезжает мама. Вздыхает, укладывает продукты в холодильник, заставляет побриться, стирает одежду и раскладывает ее в шкафу. Чонгук за неделю, бродя по дому, как тень, на чистых рефлексах заставляет себя есть, брать чистую одежду из шкафа и идти на улицу в попытке найти свою где-то бродящую среди снега душу. Чертова зима, когда же она закончится… В этом году она началась рано, радовала Тэхена белой сказкой. Теперь никак не закончится, убивая Чонгука ощущением, что время застыло, и он застрял в этой снежной временной петле, где каждый его день — белый, и ни в одном из них больше нет тепла. Он пытался покончить с собой три раза. Первый раз — в клинике, куда его, абсолютно невменяемого после той ночи, увезли родители, вручив врачам жизнь и психику сына. Две недели его держали на транквилизаторах, потому что он все время пытался вырваться. Все время требовал ответ у матери, но она продолжала с грустью говорить, что тело Тэхена так и не нашли. На третьей неделе Чонгук стащил скальпель из лаборантской, как только его перестали держать на привязи в кровати, но успел порезать лишь левую руку. Еще через три дня он сбежал прямо в больничной одежде, забрался на крышу госпиталя и почти успел шагнуть вниз, но его успели схватить санитары. Чонгук очень сильный, он отбивался, как зверь, кричал, чтобы его оставили в покое, но ему вкололи добрую дозу и снова привязали. Он снова вырвался, пробрался ночью в кабинет медсестры, нашел таблетки посильнее и проглотил все. Но и здесь не вышло — через полчаса дежурный врач заметил, что его нет в палате, поднял шум, Чонгука нашли, промыли желудок, а наутро вызвали мать и сказали ей, что его нужно помещать в более серьезное заведение, потому что это уже не просто первичный стресс от потери. Ни слезы матери, ни увещевания отца, ни попытки друзей достучаться не смогли вернуть Чонгуку желания жить. Он не чувствовал ни страха, ни вины перед ними, он не чувствовал ничего, кроме жажды прекратить боль, сжиравшую изнутри. Ее не уменьшали ни лекарства, ни разговоры с лекарями душ, ни поддержка близких: его смысл и суть остались там, где был жив Тэхен, который и был его смыслом и сутью. Тэхен, который пришел в его жизнь незаметно, как очередное утро, который забрался под кожу, как первый укол, и моментально вызвал зависимость — тяжелую, неизлечимую и прекрасную. С ним все стало ярче, вкуснее, особеннее. Все, что было важно для него, становилось важным для Чонгука. Тэхен забрал его себе без остатка, но дарил в ответ такие эмоции, что Чон понимал — он счастлив. Безумен, болен, но счастлив. А что теперь? Теперь остались только безумие и боль. В конце концов он попросил мать привезти его сюда. Она очень не хотела этого делать, но что-то во взгляде сына сказало ей, что он не простит отказа. Теперь, приезжая к нему, она видит, как Чонгук гаснет на глазах, но рада, что он не пытается себя убить, чего так боялась, оставляя его здесь. А боялась она не зря, потому что план у него был именно такой — закончить все там, где он потерял любимого. Но той ночью, когда припрятанные таблетки уже были в ладони, пришел Тэхен. В сумраке спальни колыхнулся воздух, зазмеился белой дымкой и соткался в черты любимого лица. Чонгук выронил таблетки, те рассыпались по полу с тихим дробным стуком. — Не смей… — прошелестел голос. Чонгук вскочил на ноги с кровати и ошалело уставился на белесое облако, тянувшее к нему руки. Тэхеновы руки с тонкими длинными пальцами! Лицо, такое красивое, такое любимое — прямо перед ним, как живое, искажено грустью, а глаза смотрят умоляюще. Призраки, по всем канонам, должны быть холодными. Но от Тэхена исходило тепло. Тепло, которого Чонгуку так сильно не хватало здесь, в его опустевшем доме. — Тэхен… — только и смог произнести он, напрягая горло, в котором застрял огромный ком. Призрак медленно подплыл ближе. Изящная рука потянулась к лицу Чона, обдав успокаивающим теплом, а губы снова произнесли фразу, похожую на шелест: — Ты не можешь уйти, душа моя. Ты не можешь, не смей! И через секунду растаял, в тот самый момент, когда Чонгук протянул руки в неосознанной попытке коснуться. В ту ночь Чон метался по дому, как сумасшедший. Звал его, громил мебель, требовал вернуться к нему, и, в конце концов, обессилевший, рухнул на колени и долго рыдал, уткнувшись лбом в пол и обхватив голову руками. Тэхен не отозвался. Только величественные ели наблюдали сквозь окна за горем потерянного в жизни парня. Покачивали ветвями, будто зазывая к себе, роняли с них снег, так ненавидимый теперь Чонгуком, и о чем-то тихо шелестели с укором. Дни сменялись днями. Все они были похожи один на другой, как близнецы, тянулись медленно и разбавлялись неизменным спиртным, которое все также отказывалось помогать забыться. Снова и снова Чонгук уходил бродить среди белой пустоши в попытке найти самого себя, но не находил. Как зачарованный, каждый раз выходил к озеру, подолгу смотрел на его середину и проклинал бездушный лед, похоронивший где-то под собой того, кто был так дорог Чону. Много раз он подходил к границе застывшей воды и не решался ступить. Хотел, безумно хотел помчаться к середине, туда, где он Тэхена не вытащил, разбить чертову полынью, наверняка давно затянувшуюся после той ночи, и нырнуть следом в стылую темноту, захлебнуться напоследок своим горем и больше не быть там, где ЕГО нет. Но каждый раз что-то мешало. Какое-то смутное чувство, что все неправильно, что он все делает не так, неверно, идет не в ту сторону. И он снова возвращался в дом. Деревья шептались над головой, манили в чащу, цеплялись ветвями за одежду, пытаясь удержать, но притяжение дома было гораздо сильнее. Он, как живой капкан, дурманил голову воспоминаниями, оставленными в нем, иллюзией тепла и обещанием запахов, которых в нем давно не осталось. Обманщик. Они оба обманщики — дом и Чонгук. Оба хранят память, держатся друг за друга, причиняют себе боль, пытаясь доказать себе, что в них еще что-то осталось, а на самом деле пусты настолько, что внутри раздается вой бессилия. Выплывая из очередного безумия, Чонгук находит себя на полу, осознает, что снова накричался до хрипоты, падает на спину, раскидывает руки и впитывает глазами краски снова укрывающегося сумерками леса. Когда темнота усаживается наседкой на дом, он встает за бутылкой, находит ее в неизменном месте в шкафу и продолжает попытки напиться. На периферии сознания мелькает мысль, что он никогда не был настолько устойчив к алкоголю, но тут же улетучивается. Механические движения — рука, губы, горлышко бутылки, сладко-приторный вкус мартини и — никакого результата. Почему мартини? Он никогда его не любил, его любил Тэхен. Чон вопросительно смотрит на бутылку и пробует согнать мысли в ряд, но ничего не выходит. На секунду мелькает надежда, что он все-таки опьянел, но неторопливое исследование самоощущений говорит — нет. Рука, держащая выпивку, притягивает взгляд, Чон хмурится. Здесь должны быть свежие шрамы от разбитого стакана, но их нет. Как завороженный, он отставляет недопитое и рассматривает кисть внимательнее. Встает, включает свет и смотрит снова — ничего! Только двухмесячные шрамы от льда. Чон озадаченно смотрит на диван в поисках там пятен крови — безрезультатно. Ворошит плед, сбрасывает подушки, истово всматривается, но ничего не находит. Может, мама почистила? Пытаясь вспомнить, когда у него в последний раз была мама, Чонгук совсем зависает. И ведь действительно — когда? Бросается к холодильнику, пересчитывает контейнеры, а в голове пульсирует мысль, что он берет всегда один и тот же — самый верхний. В нем один и тот же набор продуктов, а на дверце стоит до ужаса регулярно выпиваемая комбуча. Сердце трепыхается, как пойманная в клетку птица. Чон снова пытается вспомнить, когда приходила мама, но не может, чем дальше он пытается залезть в память, тем дальше уплывает образ женщины с печальными глазами, раскладывающей его одежду и тихо бранящую за беспорядок. Чонгук несется наверх, осматривает комнаты, распахивает дверцы шкафов с аккуратными стопками одежды внутри, хватает одну, принюхивается и понимает — ничего нет. Никаких запахов вроде тех, что остаются после стирки, тех, которые он так любил. И нигде нет поношенной одежды, кроме той, что на нем. Чон роняет вещи и отупело обводит глазами комнату. Вещи Тэхена на стуле. Его часы и наушники на тумбе у кровати. Подушка, смятая так, как всегда бывало, когда Тэ вставал с постели, и так же знакомо откинутое одеяло. Этого не может быть… Мама уже сто раз меняла постель, этого всего просто не могло остаться здесь, на этой кровати, одетой в то самое постельное белье с изображением космоса, над которым Тэхен всегда подшучивал, говоря «унеси меня в космос, детка». Сколько длится эта чертова зима? Чонгук вылетает в эту самую зиму, снова забыв двери открытыми, и несется сквозь стену снежных хлопьев, не разбирая дороги. Спотыкается, падает в объятия белого покрывала, и оно радостно принимает его, будто пытаясь поглотить, обволакивает странным, совсем не холодным холодом, а деревья тревожно шумят. Тэхен бы сказал: «Как будто пытаются с нами говорить». Тэхен так и сказал в ту ночь — вспоминает Чонгук. Когда они решили пойти кататься на озеро, потому что было полнолуние и Тэ вдруг подумал, что на озере будет очень красиво и совсем не темно. Он выдирает себя из хватки сугробов и бежит. По до боли знакомому маршруту, будто он бродил здесь тысячу лет, проваливается ногами в ямы, но упрямо лезет туда, где гладкий, почти идеальный, круг виднеется за лесом. И когда стволы, наконец, выпускают его из плена, Чонгук тормозит у самой кромки льда и с ужасом смотрит на полную луну, висящую огромным ярким диском над озером. Точно такую же, как в ту ночь. А в нескольких шагах впереди, будто соткавшись из порхающих снежинок, появляется Тэхен. Оборачивается, смотрит с улыбкой и идет к центру. — Нет, Тэхен! Не ходи туда! Чон порывается броситься следом и удержать, но какая-то неведомая сила держит его ноги, не давая ступить на лед. В голове пульсируют образы ненастоящих всполохов огня камина, теплый плед и бутылка бесполезного мартини — дом зовет его назад. А Тэхен уходит вперед, он уже почти дошел до того самого места, Чонгук орет во всю глотку, зовет его назад, но его голос тонет в снежной кутерьме, как в вате. Чонгук видит, как проламывается лед. Видит, как Тэхен взмахивает руками и погружается в воду. И думает, что он сошел с ума. Падает на колени и рвет на себе волосы, не в силах выдерживать боль от повторения самого чудовищного события в своей жизни. Кричит, долго кричит, зовет Тэхена, а лес шумит ему в поддержку, словно возмущенный такой жестокостью. И вдруг Чонгук чувствует тепло на своем затылке. Поднимает голову — Тэхен сидит на самом краю застывшей воды, улыбается и гладит его по голове. — Ты должен выбраться, Чонгук, — шелестит его голос, звеня льдинками. — Я верю в тебя! А потом пространство растягивается, унося Тэхена вместе с озером далеко вперед, схлопывается, и Чон обнаруживает себя у порога дома. Тот скалится окнами, как огромной светящейся пастью, внутри виден диван, горящая на столе свеча и недопитая бутылка. Какая, к черту, свеча? Откуда там свеча, их зажигал только Тэхен, а его здесь нет уже два месяца! Чонгук хмурится, подозрительно осматривается, а дом будто пытается скрыть от его взгляда все, что Чон пытается рассмотреть, свет внутри гаснет, распахнутая дверь призывно качается, и только свеча продолжает гореть, освещая столик, забытые на нем письма и цветок каллы, невесть откуда взявшийся там. Чон входит внутрь, не обращая внимания на закрывшуюся за ним дверь, идет к столу и недоверчиво смотрит на белоснежный бутон. Живой, будто только что срезанный. «Каллы, они символизируют перерождение, Чонгук. Это лучший букет для свадебного украшения, я тебе как специалист говорю!» Кадры из памяти, где Тэхен в белом костюме, с планшетом в руках раздает указания рабочим, которые расставляют цветы в свадебном зале. В тот день женился брат Чонгука, а Тэ взял на себя организацию торжества совершенно бесплатно, а не как свой очередной заказ. Чонгук пытается вспомнить лицо брата и понимает, что не может. Также, как и лицо матери. Словно в бреду, он поднимает цветок, подносит к лицу… и чувствует его запах! Здесь, где он давно отчаялся найти хоть какой-нибудь аромат из привычной жизни, в этом его безмолвном и бездушном месте затворничества! Дом возмущенно ворчит, ворочаясь, как огромный зверь. Вспыхивают и гаснут искусственные языки огня в камине, Чон успевает выделить взглядом фото на нем, подходит ближе, берет в левую руку рамку и с любовью смотрит. Тэхен в белом, Чонгук в черном, под свадебной аркой того самого торжества брата. «Мы прямо как молодожены, Чонгук!» К нагрудному карману Тэхена приколота белая калла. Чон смотрит на цветок в правой руке, а тот под его взглядом осыпается пеплом сквозь пальцы. Стекло фоторамки взрывается осколками, все двери дома распахиваются, впуская стужу, она радостно воет и носится по комнатам, а до Чонгука доходит, что он не ощущает холода. Также, как запахов, вкуса еды и опьянения от любимого Тэхеном мартини. — Ты должен выбраться, Чонгук… — снова шелест тихого голоса раздается рядом. Чон резко оборачивается и видит Тэхена, указывающего пальцем на столик, где все еще каким-то чудом продолжает гореть свеча. Возвращается взглядом к призраку, а тот смотрит на него все тем же умоляющим взглядом. Свеча. Перерождение. Молодожены… Дом провожает топот его ног возмущенным хлопанием дверей и скрипом половиц, пока Чонгук несется в гараж, хватает канистру с топливом и с безумным взглядом принимается поливать гостиную. Лес за окнами радостно шумит, размахивает ветвями, будто поддерживая, а свеча продолжает гореть, трепыхаясь пламенем на ветру. Чонгук почему-то уверен, что он не найдет в доме ни одной зажигалки или спички, и только этот крошечный огонек — его надежда. И он себя оправдывает, мягко облизывая уголок пледа, который подносит к нему Чон. Облитый бензином, тот тут же вспыхивает, Чогук держит его в руке еще какое-то время, убеждается, что рука чувствует жар, и красивым жестом отправляет горящее полотнище в полет на середину гостиной. В глазах его отражается разрастающееся пламя, ползущее по полу, шторам и мебели, дом стонет и хрипит, будто моля о пощаде, но его пленник откуда-то точно знает, что пощады быть не должно. Он отступает к выходу спиной, уходит наружу, разворачивается в безумно знакомую сторону леса и бежит со всех ног. В этот раз он даже не падает, словно несомый бурей, впервые разыгравшейся не на шутку, за его спиной рвется к небу мощный пожар, взрываются и вылетают окна, зарево тянется бликами вслед за Чонгуком, но ему уже не успеть. С каждым шагом беглец чувствует, как слабеет сила, державшая его, за спиной будто вырастают крылья, и та граница, которую он никак не мог пересечь, больше не останавливает его. Чонгук врывается на лед, бежит, падает, встает и снова бежит, окончательно рухнув в том самом месте, где осталась коркой затянувшаяся рана, где слой льда гораздо тоньше остального вокруг. Кулаки яростно лупят, по застывшему зеркалу идут трещины, а внизу, в темной воде, лицо Тэхена, протягивающего руки. Яркая луна провожает тихий всплеск, Чонгук ныряет к призраку, зовущему его вниз, и тот с немыслимой скоростью утаскивает его в темноту воды, глубже и глубже. Его глаза улыбаются, Чонгуку не страшно. Он чувствует тепло его рук и доверяет им. А потом сознание гаснет, затянув в черный водоворот, и Чон бесконечные… часы? дни? века? качается песчинкой в великом Ничто. Забывает себя. Забывает, откуда бежал и зачем, невесомый и потерянный, а когда почти забывает, что такое вообще существовать, видит вдалеке бескрайней темноты светящуюся точку. Устремляется к ней на остатках самоощущения, и вселенная одобрительно подталкивает его, позволяя лететь на бешеной скорости к свету, а потом огромная вспышка, ощущение тяжести, и песчинка Чонгук оседает в чем-то теплом и имеющем форму. Где-то рядом слышен размеренный стук. Тук-тук Тук-тук Тук-тук А после приходят внешние звуки. Писк аппаратуры, грохот, топот ног. Чон поднимает безумно тяжелые веки и видит перед собой лицо Тэхена. Он не улыбается, зато пахнет. Пахнет Тэхеном, его родным неповторимым запахом, а еще говорит настоящим, а не шелестящим голосом: — Ты справился!