Годжо восемнадцать

_______________________________ "Ты был слишком самовлюблённым. Упоение силой сгубило тебя, наслаждение превосходством сделало тебя слишком самоуверенным. Ты думал, что те, в ком ты нуждаешься, будут рядом всегда, так ведь? Что убийством проклятий и только им ограничивается шаманская доля. А раз так, то нет ничего, что тебе неподвластно. Или, – ещё хуже, – ты думал, что те, кто нуждаются в тебе, тоже будут поблизости, что бы ни произошло? Где бы ты ни был, на что бы ни тратил своё время?" Сатору резко садится в кровати, насильно выдёргивая себя из сна, говорящего голосом Сугуру Гето. Во рту пересохло, майка противно прилипла к спине, голова разламывается ровно между бровей, как будто у него сейчас раскроется седьмой глаз. Какая-то мысль рассеивается, прямо сейчас теряет форму, блекнет и растворяется, и Сатору сосредотачивается между сном и явью, чтобы не дать ей ускользнуть. Не стараясь окончательно проснуться, шарит по остаткам сна, как по забытой под дождём книге, пробуя разобрать расплывшиеся образы, фантазии и воспоминания. Защита обычных людей, защита шаманов. Упоение силой. Фушигуро. Те, кто нуждаются в тебе. Мегуми. Сатору втягивает воздух носом. Тот мальчик, которого Тоджи собирался продать Зенинам, заложник собственных родителей, уже способный, судя по намерениям Тоджи, и не слишком взрослый, раз не волен сам распоряжаться своей судьбой. Сатору и забыл про него, чуть было не амнезировал под давлением скорби по Аманаи Рико. От воспоминаний о маленьких девичьих плечах, безвольно сложившихся между ладонью и грудью Сатору, и совсем лёгком теле комнатной температуры, накрытом белой простынёй, у Сатору кружится голова, и он сбрасывает выдох, запоздало понимая, что всё это время удерживал его. Надо будет взять машину утром, думает Сатору. Нет, лучше сначала съездить самому для разведки, машину потом, чтобы вещи забрать. Как бы Гето решил? Тоска в груди, горькая, как желчь, жжёт рёбра и сердце. Сатору прячет глаза за ладонью. Как вообще дошло до такого? Он до сих пор хватается за его образ внутри себя, и каждый раз обжигается о то, что теперь это лишь образ. Он хочет поднять трубку, набрать номер в эти три часа ночи, и после непродолжительного бубнежа получить ответы на все свои вопросы, утешение на все свои сомнения. Сатору берёт телефон, выбирает нужный контакт и жмёт кнопку вызова. "Набранный вами номер не существует" Он смотрит в потолок, на котором тёмными венами протянулись тени от древесных ветвей за окном, и не представляет, сможет ли отпустить его хоть когда-нибудь. Хотя бы в своей голове. ______________________________ Он возвращается в поместье к обеду – вчера вечером, уже на пути обратно из Мияги, его сдёрнули на спасение зажатых духом второго класса первогодок, и Сатору не отказал, пусть и не спал к тому моменту уже сутки. Отказывать – не в его текущем расположении духа, да и, если быть честным, после ухода Гето и гибели Хайбары, работы по изгнанию духов прибавилось заметно. Число заклинателей никогда не было сильной стороной их изнаночного мира. Большая цепочка своевременно проигнорированных событий дополняется ещё одним звеном – Сугуру вёз на себе значительный участок их фронта. И, пусть искуплением это не служит, но Сатору без жалоб старается закрыть эту брешь собой. Особенно если нужно выручить младших. Ирония ситуации видна невооружённым глазом: Гето поставил под сомнение, что личность Сатору выше его функции, но после его ухода Сатору пришлось напрячь свою функцию ещё сильнее, усилить её до предела. Функцию сильного, функцию спасателя гражданских, функцию заступника шаманов. И ему нравится такая доля, просто… Жаркое сентябрьское солнце скрывается за низкими облаками к тому моменту, когда Сатору добирается до ворот поместья. Когда-то, когда он был ещё маленьким, у этих ворот стояли два охранника из своих, коротко кланявшиеся им с мамой при каждом появлении. Глава клана с сыном идут гулять. Глава клана с сыном возвращаются с прогулки. Глава клана с сыном едут на встречу троицы великих семей. Отца Сатору не помнит. "После того, как ты закончишь колледж, и тебе исполнится четверть века", – говорила матушка, и Сатору как сейчас помнит её ласковые пальцы в своих волосах, тепло её коленей, пропитавшее ткань её голубого кимоно до самой его щеки. – "Ты станешь следующим главой клана, Сатору." Сатору восемнадцать. Он только начал третий курс из четырёх. Но он очень строго помнит, что ему нужно быть готовым. А, благодаря Сугуру, ещё и видит, к чему именно придётся готовиться. Охранников убрали после того, как Сатору овладел "красным". Ровно в тот день, когда он перестал нуждаться в чьей бы то ни было защите. Ему хочется закрыть глаза и провалиться в сон на несколько суток. Двухдневная бессонница застряла в теле глухой ломотой, и Сатору, разуваясь у входа, решает не снимать очков, чтобы не броситься никому в глаза своим измождённым видом и не привлечь нежелательное внимание. Он вдыхает тёплый запах родного дома, углубляясь в его коридоры, попутно кивает всяким троюродным дядьям и пятиюродным тётям, и, как бредущий в пустыне грезит оазисом с чистой водой, мечтает о свежей постели и мягкой подушке. А чем ближе стакан к губам, тем, как известно, тяжелее его убрать. Дорогу ему перегораживает прислуга, очевидно, из недавно набранных – Сатору видит её от силы раз в третий, и точно не помнит, как её зовут. – Годжо Сатору-сама. Годжо Сатору-сама не отвечает, вместо этого он пробует обойти её с правого фланга. Служанка, не теряя момента, опять встаёт у него на пути. Сатору предпринимает попытку обогнуть её слева, но и тут натыкается на пассивное сопротивление. – Сатору-сама! Сатору уже практически видит, как соблазнительно постель подзывает его, трепеща уголком одеяла. – Важное же у тебя дело, раз ты смеешь останавливать сильнейшего шамана всех времён в коридоре его собственного дома. – с злобным весельем огрызается Сатору. Прислуга тяжело вздыхает. – Сатору-сама, ваш приёмный младший брат… – Не называй его так. – Сатору закатывает глаза, и, исчерпав остальные пути прорыва, принимает решение идти ва-банк. Предприняв резкий ложно-наступательный выпад вправо, он вынуждает служанку рефлекторно развести руки, как если бы она собиралась его поймать, и, улучив этот момент, он подныривает под её руку и продолжает путь дальше, стремительно сокращая метры между собой и кроватью. Бросает вопрос за плечо. – Так что с Мегуми? – Грипп, судя по всему. – семенящие мягкие удары её пяток о паркет Сатору отмечает с горделивым удовлетворением. За ним с его длинными ногами ещё угнаться нужно, если хочешь что-то сказать. – Глава уехала на Окинаву, Фушигуро Цумики в школьной поездке до конца недели. – И при чём здесь я? – Сатору тормозит только у дверей своей комнаты, и разворачивается с служанке всем корпусом. – Мегуми здесь именно для того, чтобы находиться под вашим постоянным присмотром. – Но… – Уверен, вы осведомлены о лечении гриппа у четырёхлеток в разы лучше меня. – Сатору старается смягчить тон. В конце концов, его проблемы не должны отражаться на людях, служащих его дому. – Я же, если честно, совсем не представляю, как его вылечить, даже при помощи обратной техники, так что… – Ему не нужно лечение обратной техникой, Сатору-сан. – женщина смотрит вкрадчиво, и как будто с сочувствием, только Сатору в упор не видит, кому это сочувствие адресовано, и его это немного бесит. – Ему нужна семья. Присутствие близких. – Не думаю, что гожусь на эту роль. – он чувствует какое-то крадущееся смущение. Одно дело – подкалывать и покровительственно хлопать по голове пацана, когда тот до забавного хмур и неприветлив. Одно дело – если бы на него напал там дух какой-нибудь, или призрак, или эти двинутые из Зенинов. Тут бы Сатору быстро разобрался кулаками, да и делов. Но как спасти его от нападения гриппа? Да его, как она говорит, даже и спасать не нужно? Чем сильнее растерянность, тем сильнее ему хочется вытворить какую-то глупость, и за ней, как за шлейфом дымовой шашки, незаметно слинять по своим делам. Женщина улыбается. – Он тоже так считает. – Ах, он так считает! – напряжение внутри Сатору лопается, как воздушный шарик, и он с деланой ленцой тянет своё смешное возмущение. – То есть, говорит, не приводите Годжо Сатору? Сатору скрывается в глубинах своей комнаты, сбрасывает на пол грязную и рваную шаманью форму, и без душа переодевается в футболку и адидасовские домашние треники. Служанка хихикает в тон его озорному веселью. – Просил привести хоть кого-нибудь, только не вас, если честно. – она улыбается, и морщинки у её глаз улыбаются тоже. – Будут какие-то распоряжения, Сатору-сама? – Нет! – Сатору уже вдевается в сланцы, но одежда слишком неприятно клеится к немытому телу, и он замирает. – То есть, да. Вынесите во внутренний двор шезлонг с пледом, будьте добры. Гриппозникам же нужен свежий воздух, я ничего не путаю? – Будет сделано. – она с мягкой улыбкой отвешивает лёгкий поклон и удаляется обратно в глубины дома. Сатору быстро сбрасывает едва одетое, под прохладным душем смывает с себя пот и грязь, отскабливает присохшую кровь неизвестного происхождения, какие-то разводы фиолетового сока от проклятых духов, которыми они так и норовят заляпать всё кругом после своей смерти, и старательно промывает голову от пыли и песка, в том числе за ушами. Пусть он и научился поддерживать безграничность большую часть времени, всё же в городе он пока её не использует, а во время драки нет-нет, да и собьётся. Расти ещё определённо есть куда. Вылезает из душа он значительно более уставший и раскисший, чем залезал в него, и глубокие зевки, один за другим, прерывают процесс вытирания головы. Но, с другой стороны, думает Сатору, та женщина в чём-то права. Сатору помнит тепло маминого тела рядом, когда он болел и не мог век раскрыть, измученный лихорадкой. Помнит прохладу её рук на своём лбу, когда его мозг сгорал от мигрени, пытаясь удержать и обработать всю информацию, получаемую от шести глаз. Помнит, как он, тонущий в шторме боли, пытающийся не раствориться в ощущении, будто его глаза прокалывают горящими спицами, мог ориентироваться только на её тихий шёпот. На её запах. На её мягкие касания. Но мама Сатору никогда не станет мамой для Мегуми или Цумики. Принимая решение об их усыновлении, она действовала стратегически, как глава клана Годжо, и руководствовалась в первую очередь решением Сатору. Она согласилась оформить детей Фушигуро на себя по одной лишь причине – Сатору был слишком юн для попечительства. Это, и ни что больше, освободило Сатору Годжо от печати "приёмные дети" в паспорте. Но не освободило от моральных обязательств. Он снова, как змей, вползает в футболку и треники с тремя полосками, обувает сланцы, зачёсывает влажную чёлку назад и давит очередной зевок. Подумав секунду, натягивает на лицо маску для сна, и движением руки отодвигает её чуть выше лба, так, чтобы придерживала волосы. Сатору, конечно, альтруист, но он всё ещё хочет спать. Теперь даже сильнее, чем прежде. Когда он заходит в комнату к Мегуми, там жарко, спёрто и темно, как в дьявольской гробнице. Два обогревателя вывернуты на максимум, плотные шторы запахнуты, само понятие воздуха, кажется, умерло здесь ещё несколько дней назад. – Холодно. – доносится слабый писк из вороха одеял на кровати. – Закрой дверь. – Мегуми. – Сатору оставляет дверь открытой, не желая грохнуться в обморок от удушья, и подходит к кровати. Из одеяльного кокона торчит одна взъерошенная голова, да пылают раскрасневшиеся от лихорадки щёки. – Я пришёл. – Уйди. Уходи. – он говорит вяло и тихо, и, игнорируя слова, Сатору и без своих шести глаз способен увидеть спрятанную за ними обиду. – Прости, что не приходил раньше. – Сатору присаживается на край кровати, тыльной стороной ладони касается лба Мегуми, горячего и в липкой испарине, и лезет в глубины кокона, чтобы найти, где этот кокон кончается телом. – Только не говори, что ты поэтому разболелся тут. – Отстань. – Мегуми выпутывает руку и пытается отмахнуться от Сатору, несколько раз наугад шлёпая его по руке. Едва месяц прошёл с тех пор, как Мегуми впервые переступил порог родового поместья Годжо. Глава отстояла перед службой опеки необходимость домашнего обучения пацана первые несколько месяцев, слуги и члены семьи по большей части очаровались младшими Фушигуро, через помощь и поддержку им выражая лояльность текущей и будущему главам клана. Но, видимо, потеря родителей, смена дома, обилие новых опекающих людей, незнакомые обычаи – всё это не могло не сказаться на четырёхлетнем Мегуми. Он держался невозмутимо, местами даже стоически, но, в конце концов, он был всего лишь ребёнком. Эта семья умеет давить по-своему, Сатору это точно знает. Может, ещё и поэтому это всего лишь третий раз за этот месяц, когда они видятся с глазу на глаз. – Пойдём-ка проветримся. – схватив его за так удачно освобождённую руку, Сатору выуживает мелкого из одеял как морковку из грядки. Мегуми протестующе визжит. – Пусти меня! – вопит он снова и снова, как на репите, и отбивается всеми конечностями в тёмно-синей пижаме, брыкается, как выброшенная на берег рыба, и даже один раз на удивление метко лягает Сатору под рёбра так, что тот охает от неожиданности и закидывает Мегуми на плечо в качестве профилактики дальнейшего ущерба. Виски сдавливает от детского крика, и Сатору недовольно щурится при приближении нескольких испуганных членов прислуги. – Ополосните этого господина, и переоденьте. – он передаёт сопревшего и хныкающего от беспомощного отчаяния Мегуми в крепкие руки слуг и встряхивается от прилившего адреналина. Просыпается против воли. Отсюда до внутреннего двора – два поворота по коридору, так что он быстрым шагом доходит до улицы, проверяет, чтобы шезлонг был на месте, выпивает предусмотрительно оставленную в беседке чашечку зелёного чая, затем возвращается в комнату, вытаскивает из шкафа свежее тонкое одеяло, и идёт к баням принимать свежевымытого Фушигуро. Быть только сильным недостаточно, напоминает он себе. Сила – не только самореализация. Сила должна защищать других тогда, когда они не в состоянии защититься сами. Жить под таким знаменем – пожалуй, не худший вариант из возможных. Так ведь? Мегуми, посвежевший и по-здоровому побледневший, смотрит на Сатору насупленно и устало. По крайней мере, думает Сатору, с таким подходом он больше не останется один. Он заворачивает чёрнопижамного Фушигуро в одеяло, и подхватив под ноги, как принцессу, идёт с ним в сад. Ни с того ни с сего Мегуми обнимает его за шею и хлюпает носом. – Устал? – Сатору выходит на воздух, аккуратно присаживается на край шезлонга, и, не думая, гладит Мегуми по спине через одеяло. Пацан уже не такой перегретый, каким был в своём гибельном коконе, но, тем не менее, его явно лихорадит. – Я не могу так больше. – он всхлипывает ещё пару раз, и обмякает в руках Сатору, то ли сонный, то ли просто измученный своей истерикой и внезапными манипуляциями со стороны взрослых. Сатору снимает его руки со своей шеи, подтягивает одеяло так, чтобы оно укрывало голову Мегуми капюшоном, укладывает его голову себе на плечо, сам закидывает ноги на шезлонг и растягивается на нём во всю длину. Едва не засыпает сию же секунду, но голос Мегуми, бубнящий практически на ухо, возвращает его в реальность. – Перестань. Не мучай меня. – Не проси невозможного, мелкий. – усмехается Сатору. Одной рукой обнимая Мегуми за спину, вторую руку он кладёт себе поперёк груди, чтобы устроить четыре пальца на щеке Мегуми, а большим пальцем надавить ему на лоб. Мегуми недовольно шевелится. – И не дёргайся. Сатору пытается настроиться, напрягает взгляд, который приходится сильно скосить, чтобы пронизать взором шести глаз одеяльный капюшон у себя под носом. Он сосредотачивает проклятую энергию, переводит её в плюс, наполняет ей одеяльный куль в своих руках. Нащупывает энергией аорту, выделяет вирусные клетки по очагам токсинов, пробует поставить фильтр из обратной техники поперёк просвета аорты, который отсеивал и уничтожал бы болезнь. Но одеяльный куль уже не в состоянии лежать спокойно. – Опека посадит тебя в тюрьму, если ты меня тут убьёшь. – Мегуми не шевелится, может, почувствовав лечение, и Сатору узнаёт этот угрюмый набыченный тон. Поправляется, значит. – Ты видел поместье? – у Сатору в голосе – мёд и сливочные карамельки. – У этой семьи во всех слоях общества есть свои люди. Заплатим кому надо, и даже семья Зенин концов не найдёт. – Умно. – недобро улыбается Мегуми, и у Сатору теплеет на душе от этой улыбки. – Тогда заплати, Годжо. Его голос становится тише. Мегуми тяжело вздыхает, расслабляется телом и приваливается к Сатору ближе. – Чтобы Цумики не нашли. Сатору фыркает и убирает руку с уснувшего лица, последним касанием отодвигая чёлку с ребячьего лба. Даже так он больше думает о сестре. Завтра он поправится и снова будет хамить, игнорить и прятаться от Сатору, подчас назло делая вид, что их ничего не связывает. Через несколько лет он поднимет на вилы идею Сатору о силе во имя защиты ближних, а ещё через несколько лет снова вернётся к ней. А затем в него вселится Сукуна, и, кто бы мог подумать, что в драке с ним Сатору… У Сатору слипаются глаза, и он успевает только сцепить ладони в замок на животе, чтобы Мегуми не выпал у него из под бока, пока он спит. Грядущего он не знает, а прошлое уже изранено. Он пытается защитить настоящее.