Дно святого Валентина

      

Обострение

— Прекрати ходить за мной. Думал, что Фута не заметит? Что не услышит шаги, дыхание, не почувствует присутствие? Микото преследовал его уже долго. Наверное, год. Или больше. С первого курса. И никак не хотел отвязываться, сколько бы Фута ни кричал на него и ни говорил, насколько сильно ненавидит. Насколько сильно тот испортил ему жизнь, плюнул в душу и всё за ней следующее, Микото всё равно оставался рядом. — Убирайся! — Фута наконец осмелился взглянуть на чудовище, что сам и придумал. Что породил его больной разум, и что с таким недоумением смотрело на него. — Почему ты меня преследуешь?! — У нас разве не свидание...? Почему он вообще спорил? Фута был уверен, что полностью его придумал, создал идеальный образ, к которому сам привык. Сколько бы он ни принимал таблетки, лучше не становилось: лишь на время Фута успокаивался и чувствовал себя в безопасности, всё ещё слегка отвратительно и ужасно, с налётом грязи на бронхах, но теперь хоть родные перестали его избегать. Он общался в основном с сестрой и вот, — с тульпой, или галлюцинацией, что осталась после лечения, — а друзей так и не нажил. С прежними не общался — боялся вообще к ним подходить. Они решили, что он сумасшедший, раз постоянно говорит о Микото. Микото это, Микото сё. А кто вообще такой твой Микото? А ты его не придумал, случаем? И так они лишь укрепили подозрения Футы в том, что ему снова пора сесть на таблетки. Действительно: не может быть такого, чтоб с ним тепло обращались. Чтоб его искренне любили и ни разу не поднимали на него руку. Водили на «свидания», где, скорее всего, Фута был один и разговаривал сам с собой, а окружающие не осмеливались подойти, мало ли, он бешеный, приводили к себе домой, хотя, может, и эту «локацию» построили подавленные клетки мозга. — О каком свидании ты говоришь? Уходи, что непонятно? — Ну, вот опять... — Микото взял его за руку, — на удивление, для тульпы он слишком осязаем, а в его глазах было глубокое отражение серой улицы, тёмной и холодной, не такой, как Микото. — Давай хоть один день не будем ругаться? Ни одного дня Фута не мог провести без ссоры с самим собой. Его преследовали осуждение и ненависть, ощущение, будто прохожие смотрели на его разговор с пустотой и крутили пальцем у виска. «Точно чокнутый». И отчасти, наверное, стыдно перед этой осознанной галлюцинацией... Микото ведь хотел как лучше. Он ведь не желал зла. — Ты сам пришёл сюда... И ещё что-то мне предъявляешь. — Он же и правда преследовал Футу всё это время. Ему нельзя доверять. Он хотел доказать собственному мозгу, что стал сильнее, что ему больше не понадобится тульпа для уверенности, и он наконец стал полноценным членом общества, — а болезнь до сих пор цеплялась за него когтями и не хотела отпускать, дарила ему тепло и заботу в лице Микото, что игрался закрытыми ото всех чувствами. Как же противно от самого себя. — Я тебя придумал, разве нет...? Искал какого-то знака со стороны Микото, — а тот лишь пожал плечами, словно вообще не удивился такому заявлению. Или он и сам знал свою природу? Без Микото рядом он окончательно сойдёт с ума от бессилия и невозможности ни с кем поговорить; пусть он и чувствовал прилив энергии, любви к жизни, ему надо поделиться с кем-нибудь своим чудесным настроем, пока его не настигли побочки отказа от таблеток, а сестра не всегда могла выслушать и понять. — Если тебе угодно, считай так. Но я не могу просто уйти, понимаешь? — Он всё ещё не отпускал Футу, не позволял провалиться в пропасть, что ждала его позади и манила бесконечным холодом. Микото — единственное, что согревало на этой улице, фонарь, что указывал путь. — Раз ты меня создал, я всегда буду рядом. На самом деле эти слова грели душу. Каждый раз, когда Микото убеждал, что никогда не уйдёт, Фута окунался в безмятежность. Хоть и так понятно: это не настоящий человек, с Футой не могло такое происходить в жизни. У Футы не могло быть хороших отношений, он мог доверять лишь сестре, ибо у него больше не было близких, не мог доверять отцу, что упрекал его по поводу и без, но так жаждал доверять Микото, жаждал обманывать себя. «Ты никому такой не нужен». Он не сопротивлялся, следовал за Микото, смирившись с таким раскладом. Он же не сделает Футе плохо, не навредит ему на людях; ну, или сам он не решит вскрыться на улице, потому что его достанут галлюцинации. Пожирающие изнутри галлюцинации, куда страшнее человека перед ним, — непонятные жуки под кожей, напоминающие о мерзких годах в старших классах. Фута хотел поскорее закончить с делами и пойти в тепло, домой, в кафе, неважно; с наступлением темноты его внутренние демоны вылезали наружу, и по-хорошему он должен где-нибудь уединиться, скрыться с чужих глаз, чтоб его не схватил припадок на улице. Зря он отказался от таблеток. Решил, что как самостоятельный взрослый переживёт четырнадцатое февраля без происшествий, спокойно ляжет спать и проснётся совершенно другим, — счастливым, наверное. Но страх застрял комом в глотке и застыл в груди, мешая сердцу биться спокойно, сковывал каждое движение и мучил Футу, как облезлую кошку. — Куда мы идём? Дома вокруг смазывались, надписи на неоновых вывесках превращались в аляпистые огни, и только силуэт Микото читался в бесконечной улице. Знакомое пальто, знакомый голубой шарф, который служил Футе маяком в февральском вечере и за который он мог бы схватиться. — Сначала куплю кое-что, потом в отель. — Отель? — Он взглянул на Футу так, будто тот спросил что-то из ряда вон выходящее. Будто и не он общался с Микото, а кто-то совсем иной. И чтобы разбавить неловкость, он не нашёл ничего лучше вопроса в лоб. — Мы будем спать...? Спать, конечно, не просто «наслаждаться сном». Фута уже не девственник, о чём его тульпа как минимум должна догадываться, и секс бы не пугал его, если бы не пережитый опыт. После него Фута страдал от панических атак, что постепенно перетекли в параноидную шизофрению. В старшей школе он перестал общаться с друзьями, ибо его перевели по настоянию отца (не без просьб сестры), а Фута всё равно продолжал следить за ними и грезить, как выловит каждого и заставит заплатить за унижения. От злости он крепче сжал ладонь, а Микото и бровью не повёл. — Если ты хочешь. Это ведь всё равно его галлюцинации, от них не станет хуже. Он часто ловил судороги, похожие на чьи-то прикосновения, даже если Микото исчезал. Слышал странные звуки, что могли возникнуть прямо на парах в универе, и Футе приходилось отпрашиваться выйти. И сегодня в отеле будет то же самое: он ляжет на кровать и будет мучиться от припадка. К счастью, никто не увидит, насколько он жалок. Не представлял себе, как это вообще произойдёт. Одно дело подрочить себе, другое — воображать, что трахаешься с кем-то посторонним, с кем-то, живущим в твоей голове. Психиатр говорил, что основные проявления болезни — именно эти сексуальные отклонения и галлюцинации, что исчезали лишь с приёмом таблеток. Обострение начиналось уже в начале февраля, и чем ближе к роковому дню, тем тяжелее переносить спазмы. Если он хочет... Если бы не хотел, не собрался бы в отель со своей болезнью. Не стоит позориться перед сестрой и напрягать родных криками. Тем более в отелях нет предметов, которыми Фута может себя убить. — Подожди здесь. — Микото заставил его смутиться одним поцелуем, наконец отпустил руку, и всё тепло испарилось. Фута вдруг ощутил себя одиноким? Потерянным? Стоило немного отдалиться, и по коже пробежал мороз. Фута схватил его за рукав, обнял со спины, обжигаясь только больше. — Я же вернусь, ты чего...? — Скоро? От него несло сигаретами. Самый отвратительный запах на свете. Фута готов простить ему дурную привычку, хотя бы потому что он не гасил бычки о его тело, а курил в другой комнате и не на его глазах. — Зайду и выйду, моргнуть не успеешь. Фута долго стоял с поднятыми руками, не веря, что тот и вправду ушёл. Просто взял и оставил в одиночестве среди незнакомых людей, в февральском морозе и в падающем снегу, что уже скопился на воротнике и на ресницах. Обычно в Токио не так холодно, и снегопады бывали редко, но Футе не повезло попасть в стужу. К ней добавилось и отсутствие Микото рядом. Фута избавился от него? Избавился от галлюцинаций? Он стоял в ступоре посреди улицы, словно потерянный ребёнок, — возьми за руку и уведи, никто его не найдёт и никто ему не поможет. Больше всего Фута боялся потеряться: отстраниться от родных, оказаться в другом городе без помощи и денег. Да, сейчас он мог смело идти домой... Мог вернуться в заплесневелую комнату, лечь на помотанную жизнью постель и уставиться в потолок. Мог терпеть ползающих под кожей жуков, что кололи в разных местах и заставляли глотать воздух. Но Фута всё ещё надеялся, что ему станет лучше. Всё ещё полагался на призрачного Микото, смотрел в ожидании на дверь магазина, украшенную по какому-то поводу бумажными вырезками, верил, что Микото рано или поздно выйдет. Снова возьмёт за руку, обнимет, скажет, что это последний раз, как он уходит. Пожалуйста? — Вот, держи. — Неожиданно Футе сунули в руки пакет, и он не решился заглянуть внутрь сразу. Такие подарки никогда не предвещали ничего хорошего. — Замёрз? На улице не так и холодно... У него действительно покраснели пальцы, и сам он уже выдыхал белый дым с трудом. Хотелось высказать Микото всё, что он о нём думал. «Почему ты бросил меня? Пожалуйста, не уходи больше». Как самое жалкое создание на земле, Фута бы отругал его — и тут же бы кинулся в объятия, потому что ему не на кого рассчитывать, кроме этого придурка, что так бесцеремонно его бросил. — Мне холодно без тебя. —...А, ну. — Думал, ты не придёшь. Речь Футы всё больше теряла краски и интонацию. Микото понадобилось время, чтоб разобрать его ответ, и по ощущениям секунды длились вечность, а теплота быстро гасла. — Но я же здесь, Фута. Всё хорошо. Тебе надо отдохнуть. Отдохнуть. Именно так говорили они перед тем, как отвести Футу в комнату и повалить на постель. Он никогда не просил об этом. Умолял остановиться, но его не слушали, потому что это «полезно для здоровья». «Это ведь просто секс, расслабься». И Микото наверняка под «отдыхом» подразумевал то же самое. Мерзкое, липкое, разъедающее изнутри. Предлагал с невинной улыбкой, под которой точно скрывались ужасные намерения. Но Фута мог ему довериться. Он же просто галлюцинация. — Секс — это не отдых. Микото мог бы переубедить его. Сказать, что он ошибается. Но он сжал пальцы Футы, пытаясь их разогреть. — Можем обойтись и без него. Удивительно. Разве парни не мыслят одинаково? Фута часто думал об этом грязном деле, в основном в негативном ключе, плевался от одного упоминания. Так что его немало потрясли слова Микото, ибо он даже не стал спорить, просто согласился. Фута плёлся за ним до отеля, ни на минуту не разжимал пальцы, боялся снова оказаться в пустоте посреди толпы людей. Как бы Футе ни было страшно, как бы у него не болело сердце от воспоминаний, он всё равно надеялся, что над ним не будут издеваться. Это же его галлюцинация, верно? Он ведь мог держать на поводке собственные видения и не позволять уничтожить свой рассудок окончательно? Микото поговорил с девушкой в регистратуре, забрал ключи от комнаты. Странно, что на них двоих никто косо не взглянул, и на стойке никто не предъявил двум парням просто за то, что они пришли вместе. Или это потому что Фута на самом деле один? Тогда вопросы отпадают. Микото будто нарочно подобрал комнату с приглушённым светом. И только теперь Фута понял, что это вправду дорого. Он вправду потратил деньги, — возможно, на себя одного, — на ночь в чёртовом отеле. Хорошем отеле, бесспорно, в сто раз лучше его затхлой комнаты, что пропиталась кровью и насилием; белая обивка, безупречно заправленная кровать, мебель из тёмного дерева. Фута недостоин такого внимания, пусть его и привели сюда, чтоб снова использовать и забыть до лучших времён, недостоин просто быть здесь, недостоин такого человека, как Микото. — Пойдёшь в душ один? Или мне присмотреть за тобой? — Микото расстегнул куртку на нём, несмотря на замешательство, снял красный шарф, оставив в вязаной кофте и брюках. Фута не настолько беспомощен, чтоб его раздевал кто-то другой... Если это не делал, опять же, он сам. В душ... Ну, нет. Не хотелось, чтоб он смотрел на его обезображенное тело, порезы на руках и общую убогость. Друзья внушили, что он выглядел отвратительно, впрочем, «трахать можно». Он предпочтёт сейчас побыть в душе наедине с рассудком и решить, надо ли ему это всё, надо ли ему тут оставаться, может, горячая вода приведёт в чувства и Фута наконец взглянет на мир без очков больного шизофренией. Наверное, он должен остаться. Обязан. Номер оплатили, верхнюю одежду сняли, в конце концов, Микото просто пришёл сюда. Потратил время на такого убогого идиота, хотя мог найти кого-то получше. — Я выгляжу стрёмно. — Ну-ну, не говори так. — Микото погладил его по щеке, убрал чёлку с обмороженного лица. Под его надзором Фута почти таял. От тёплых прикосновений, от внимания, которого ему давали слишком много. — Я приму тебя любым. — Легко говорить, когда сам идеален во всём. — Я...? — «А что, разве я не прав?» Больной мозг Футы создал настолько прекрасного человека, сложно поверить, чтоб такой существовал в реальности. Микото, видимо, слегка задело замечание. — У меня тоже есть минусы, Фута. Единственный минус — то, что его постоянно принуждали залезть в кровать. Даже если ему не делали больно, он уходил с ощущением, что над ним надругались. Что Фута грязный, что у него никогда не получится отмыться от чужих следов и ожогов от сигарет. Ужасно. Низко. Это ниже его достоинства. — А сменная одежда? — В уличной уйдёшь завтра. Сейчас... — Микото заметно задумался над вопросом, у них не было ничего легче с собой. Рюкзаки не брали, в пакете — неизвестно что. Фута пристально всмотрелся в его одежду, в блестящие пуговицы, будто ворон хотел украсть что-то драгоценное. Уверенно ткнул пальцем в Микото, поднял глаза, искал одобрение. «Можно я вырву твоё сердце?» — Хочу это. — Судя по взгляду, тот ничего не понял. — Отдай свою рубашку. Микото молча снял её и ровно сложил в руках Футы, что на фоне белой ткани казались окровавленными. Он не постеснялся прямо перед ним опробовать запах, вдохнуть свежий одеколон, напоминающий хвойный лес, но ещё сильнее напоминающий о Микото. Фута мог забить и выйти из душа в той же одежде, но боялся, что только ступит на порог ванной комнаты — Микото тут же исчезнет. Растворится, как приятное видение. Потому пусть останется хотя бы его рубашка. — Зови, если понадоблюсь. Не пришлось. Фута легко подготовился, ибо делал это не единожды, накинул рубашку на голое тело, не забыв ещё раз к ней принюхаться. По-прежнему пахло приятно, по-домашнему. Он бы хотел ощутить этот аромат на самом Микото, а не сминать его одежду в помешательстве, выискивать крупицы этого запаха. Шампуни в отеле совершенно не похожи на этот особенный запах — они все обычные, безликие, совсем не то, что нужно сейчас Футе. Выглядел ли он достаточно привлекательно? Не будет Микото ругаться на его помятый вид и мешки под глазами? Фута ничего не мог сделать со своим отвратительным лицом, в любом случае, ничего не мог сделать с синяками на коже из-за витаминов. Он далеко не модель с обложки, а Микото всё равно к нему тянулся. За что он это заслужил? Просто за свою никчёмность? Длинные рукава скрывали красноватые отметины, которые Микото лучше не видеть. «Что это, откуда это, ты взялся за старое?» Хотя это обычные порезы, что помогали Футе справляться с тревогой последний месяц перед четырнадцатым февраля, он вовсе не желал покончить с собой. Потому что это огорчит Микото. Фута вышел из душа и сразу кинулся в объятия Микото, никак не хотел отцепляться, потому что знал — ему станет холодно. Футу переполняла радость от того, что тот не испарился. Что он мог его ощущать и гладить по спине, что они тут вдвоём, в тесной комнате со слабым светом. С хвойным запахом. — Погоди, погоди. — Отчего-то тот мягко отстранился, передал плоскую коробку, видимо, то, что он купил вечером, — но Футе сейчас вовсе не нужны никакие коробки. — Раз сегодня День святого Валентина, подумал, что тебе понравится. — Что это? Надписи на коробке расплывались перед глазами, и как бы ни пытался прочитать, в голове каша. Потому Фута ждал прямых объяснений или указаний, что нужно делать с подарком. — Открой. Фута заглянул под крышку. Ожидал увидеть сигаретные бычки, грязь или опарышей, но внутри — просто конфеты в золотой обёртке, при виде которых захотелось плакать. Он должен быть рад? Что если он недостаточно отблагодарит Микото? Тот терпеливо ждал, не давил и не заставлял говорить «спасибо», хотя, очевидно, желал малейшей улыбки за свою щедрость. И Футе надо бы постараться его не разочаровать. Никогда на четырнадцатое февраля Фута не получал подарки. Слышал лишь упрёки со стороны друзей, что затем с ним жестоко обошлись. Это и был их «подарок»: заставить Футу пожалеть о своём существовании. — В честь чего? Ты же знаешь, я ненавижу тот день... Его знобило. Фута царапал картон, из всех сил сдерживаясь, чтоб не расчувствоваться. Не перед Микото. Он не поймёт. И ведь не сдался, когда его обняли и пригладили по влажным волосам. — Фута, сегодня не тот день. В следующем году тоже будет не тот, — Микото шептал на ухо, всё больше распаляя кровь в теле. — Сегодня только мы вдвоём. — Только мы? Никто больше не придёт? Он ожидал подставы. Не может ведь свидание пройти гладко. — Никто. Ты в безопасности. Фута впервые доволен, что попал в руки сильного человека. Хоть и сомневался, что над ним не надругаются, не переломают ему все кости. Микото не сделал ничего сверх дозволенного, не завалил Футу в постель с самого начала, и сейчас подозрительно тепло обнимал и успокаивал, не высказывая никакого интереса в его наготе. Фута полностью доступен и беззащитен. Почему он этим не воспользовался? — Обещаешь, что не уйдёшь? — Всю ночь буду рядом. И всё утро. От этих слов легче. Хоть Фута и понимал, что к утру галлюцинации рассеются, и он останется наедине с собой в пустой комнате. Хоть Фута и понимал, что над ним издевался поражённый в подростковом возрасте мозг. Но он может один день побыть счастливым? Побыть любимым? — Не хочу сейчас есть. Он вернул Микото коробку и сам завалился на постель. Необычно спать где-то помимо дома, — к друзьям Фута не рисковал ходить, желая оставаться в пределах видимости отца и сестры, пусть и приходилось долго скрывать от них причины постоянных сборов компашки в их скромной квартире. Меньше всего Фута ожидал оказаться на просторной кровати в отеле, погрузиться в умиротворение, смотря на комнатные папоротники. От этого хотелось выть. Микото лёг сбоку и накрыл одеялом, сгрёб Футу к себе, как маленький кокон. Покрывало грело не больше рук, под ним даже прохладно, но шелест постельного белья без причины казался напряжённым. Притягательным и возбуждающим. У Футы дрожала губа от мысли, как Микото заломил бы его и заставил перепачкать простыни, как бы под ними раздавался этот тонкий звук загибающейся ткани. Неужели началось? Он не замечал галлюцинаций раньше, помимо Микото. Но стоило остаться наедине, как в разных местах ни с того ни с сего начало покалывать. — Будешь спать? — А мы пришли сюда спать? Ему в любом случае уже не хотелось. Микото виноват, что рядом с ним невозможно просто взять и уснуть. — Номер полностью наш, спи спокойно. — Не хочу. — Пожалуйста...? — Зачем я тогда ходил в душ? Конечно, это возмутительно. Фута так старался, готовился к вечеру, а в итоге его отшили? Может, он и не эталон красоты, может, Микото он больше не нравился, — но своё он возыметь собирался твёрдо. Фута залез сверху, вжал его в постель, — он даже не стал сопротивляться, только вздохнул с явным намёком, что порядком устал спорить за сегодня. У Микото бы всё равно не получилось долго играть паиньку и отсрочивать секс, потому что он, к сожалению или к счастью, парень. И кому, как не Футе, лучше знать, чего хотят большинство мужчин. На этом его смелость кончилась. Секунду назад чувствовал такой прилив силы, достаточный, чтоб захватить власть над Микото, а теперь замер, смотря на его безразличное лицо. А что делать дальше? Фута не придумал. — Я схожу за таблетками. Речь о его нейролептиках. Он перестал их пить примерно месяц назад, потому что настроился на четырнадцатое февраля и пообещал себе провести этот день с пользой. Не хвататься за прошлое, не прятаться от паничек, а вдохнуть полной грудью и забыть про случившееся. И, видимо, ещё и пробыть весь вечер с Микото. Ибо он единственный, помимо сестры, кто его принимал и не высмеивал за прошлое. И тем не менее тот собирался вновь окунуть его в лекарства и напомнить, что он болен. Фута ведь вылечился? Ему больше не нужны таблетки. Несмотря на преследующую его галлюцинацию, — он сам не против, чтоб Микото поддерживал его. Если он закинется нейролептиками, Микото исчезнет. А вместе с ним пропадёт смысл этой проклятой жизни. — Не надо... — Фута уложил его обратно дрожащими руками, натянуто улыбнулся, делая вид, что всё в порядке. — Ты же пропадёшь, когда я их выпью. Не уходи. — Никуда я не пропаду. Это ради твоего здоровья. — Я здоров! Почему ты не веришь мне?! — Верю, но лучше всё-таки выпить. Микото настолько равнодушно говорил про таблетки, что Фута бы даже согласился принять дозу. Был на грани, чтоб согласиться. Слишком уж он умел убеждать, — вот, сегодня убедил спустя кучу времени прийти в лав-отель и занять номер до утра. И Фута здесь только чтобы ему угодить, чтоб исполнить любые его желания, лишь бы он не исчезал, как все остальные. Он подчинится, если понадобится, лишь бы его не бросили обратно в одиночество. Неважно, сколько о него будут вытирать ноги, — просто пусть Микото никогда не уходит.  — Можно сначала...? — Фута не сказал напрямую, чего хотел. Ибо уверен: Микото поймёт с полуслова. Его пугало любое упоминание секса, и он сам старался избегать это слово. В нём нет ничего приятного, как и в процессе. В отношении Микото он бы не стал использовать выражение «заниматься сексом», но и до «заниматься любовью» им далеко, ибо Фута не настолько сильно любил свой помешанный рассудок. Да, ему невыносимо страшно. Да, на месте Микото когда-то были друзья... Возможно, и сейчас есть. Он ведь обычная иллюзия, и всё равно удивительно тёплая и яркая, как солнце, достаточно крепкая, чтоб не исчезать целый год. Фута мнёт его пальцы, надеется услышать что-нибудь. Надеется никогда не отпускать руку, неважно, сколько гадости ему сделают, сколько ещё раз он будет страдать от паничек, — пока Микото ухаживал за ним, он в безопасности. Микото сел ровно и втянул Футу в поцелуй, горячий, долгожданный и когда-то казавшийся таким далёким, как и любая ласка. Перестал и думать о таблетках, ибо от одной мысли об их блеклом вкусе тошнило, расплывался лужей от ощущения языка во рту, сходил с ума от того, насколько реальной казалась галлюцинация. Поцелуи он всегда ставил на ступень выше животной потребности спариваться, — ибо те доступны лишь людям. Куда более сложным существам. Только Фута не уверен, что и правда этого достоин. Микото никак не ограничивал его, позволил целоваться столько, сколько нужно, пока Фута не осмелился отстраниться и подать голос. — Хочу посидеть на тебе. — Имеешь в виду оседлать? Нет... Совсем не это имел в виду. Но от слова «оседлать» уже тянуло живот. — Посидеть. Он устроился поудобнее — обхватил Микото ногами и вцепился в футболку. Только так он мог согреться, будучи в одной рубашке, и то не своей; прижимался к иллюзорному телу и обречённо надеялся на взаимность, стыдился, что единственный тут без одежды. Единственный тут без защиты. Микото мог легко завалить его, затолкать таблетки в глотку, затолкать что-нибудь ещё помимо этого, — но всё-таки просто обнимал. Просидел бы так вечность, но Футу отвлекал стояк, — и свой, и Микото, — и надо по-хорошему что-то с этим делать. Откладывал секс, как мог, однако скоро вернулся в суровую реальность: окружающим, и даже собственной иллюзии, ничего не надо, кроме удовлетворения похоти. Пора бы с этим смириться. — У тебя стоит. — Знаю. — Я тебе настолько нравлюсь? Он не примет иного ответа, кроме «да». Футе, пожалуй, льстило, что его находили привлекательным, пусть и ценность его не больше куска резины, и он бесконечно желал показать свои умения. «Молчи, терпи, извини», — девиз, что шёл с ним рука об руку со средней школы. С шестнадцати лет. — А разве не очевидно? — Микото провёл носом по шее, крепче обнимая Футу. — Люблю тебя больше жизни. — Чего это вдруг... — Фута, ты такой хороший человек. Я не собираюсь тебя бросать. Как бы ни хотелось ему верить и надеяться, что Фута в конце вечера не останется один, в душе закрадывались сомнения. Он не мог никому нравиться, в том числе себе. Его честь запятнана на всю жизнь, и, очевидно, на него смотрели, как на кусок мяса. Пусть и во взгляде Микото читалось желание нежности и драгоценной защиты. — Ты говоришь это только чтобы потрахаться. — Если тебе так угодно. Даже переубеждать не будет? — Моё отношение не изменится, скажи ты это хоть сто раз. — Микото расстегнул пару пуговиц, залез под рубашку и огладил живот, отчего стало не по себе. Галлюцинации нарастали, переходили на шею и сдавливали петлёй, — одно движение, и Фута задохнётся. — Расслабься. Забыл, какой сегодня день? — Худший день в моей жизни, — уверенно твердил Фута без зазрения совести. Худший, пусть он и проводил его в объятиях прекрасного обмана. — Не верно. День всех влюблённых. — Неужели он так насмехался над его чувствами? Знал же, что Фута всеми фибрами души ненавидел четырнадцатое февраля. Сжёг бы этот день во всех календарях, а вместе с ним и друзей, что его испортили. — Это больше не четырнадцатое февраля, хорошо? Это наш день. Фута через силу кивнул, хоть и не верил ни единому слову. Как бы чудесно они ни звучали. Как бы он ни желал проводить этот день в любви и спокойствии, а не в бесконечной тревоге. Микото старался превратить мерзостное событие во что-то приятное, перерисовать мрачную картину, убрав оттуда всех тварей, и оставить на ней только себя рядом с Футой. Доказать ему, что он вправе быть счастливым и улыбаться жизни. Чёрт, этот ублюдок его доведёт до ручки. Фута сглатывал слюну, вместе с ней глаза щипало от ненависти. Он больше не выдержит ни одного приятного слова. — Поэтому не думай о том, что случилось. Здесь только мы, нам никто не помешает. Фута опустил его руку ниже, продолжил гладить ладонь и кольцо на безымянном пальце, — у него самого было такое же. Они не обручены, ибо кто во всей Японии позволил бы двум парням выйти замуж друг за друга; это всего лишь тайная клятва. Отец никогда не обращал внимания на кольцо, да и не особо интересовался состоянием сына. О том, что Фута сходил с ума по вымышленному человеку, знала лишь сестра, пара знакомых, которых он с трудом бы назвал друзьями. Ведь для них он одержимый. Фута тихо скулил под касаниями и вздыхал, не имея права делать это громче. Микото придёт в бешенство, если этот щенок посмеет поднять голос. Его устраивало молчать, вполне, ведь он так воспитан — должен терпеть. Обязан. Потому что Фута боялся наказания. Боялся осуждения. Даже сейчас ненавидел себя за то, что Микото приходилось его ублажать. Что тот добился первых капель смазки довольно скоро и не остановился на достигнутом, вдыхал запах шампуня на растрёпанной макушке, смел целовать в лицо, ничего не стесняясь. Для Микото это в порядке вещей. — Тебе удобно? На вопрос Фута лишь сильнее поджал ноги. Ожидал, что его сейчас опрокинут, заранее подготовился, чтоб это было сложнее сделать. — Хочешь завалить меня? — Фута слегка укусил в шею, заставив Микото вздрогнуть. — Я против. Помнил, как друзья смотрели на него сверху, залезали по очереди и нависали. Под столькими взглядами он ломался и переставал чувствовать вообще что-либо; только слышал, как они оскорбляли его, называли шлюхой и угрожали убить, если он закричит. Потому он был тише воды, ниже травы. Не хотел снова уйти со сломанным носом и синяками. Фута всё время смотрел вниз, следил за его рукой, — чтоб он не попытался выкинуть ничего стрёмного. И заметил, что Микото либо из вежливости, либо из непонятного Футе чувства уделял внимание только ему. Потому, наверное, Фута должен сделать всё сам. Он же хороший мальчик. Он наконец отпустил ладонь и коснулся Микото через ткань, чего тот никак не ожидал и смутился, словно закоренелый девственник. И это забавно с учётом их разницы в росте и в телосложении, в опыте тем более, хотя Микото вобрал в себя опыт из подсознания. — Трахни меня. — Прикусил мочку уха, касаясь чёрно-белой серёжки. — Сначала достану презервативы. — Трахни меня. — Фута... — Что непонятно? Он готов уже лезть на стену, только бы этот придурок что-нибудь сделал. Как-нибудь бы облегчил его страдания. Надо было успеть, пока воспоминания не поглотили Футу с головой. Он уже думал о прошлом больше, чем о происходящем сейчас. Запах Микото возвращал его в действительность, — или в свои иллюзии, — и тёплая улыбка пронизывала сильнее всех галлюцинаций, и всё равно время от времени мозг отходил в транс и вырисовывал перед глазами затемнённые лица, зверские ухмылки и кровь на простыни. Фута так же резко оказывался снова здесь, в отеле, на бёдрах Микото и в его руках. — Фута, презервативы. — Плевать на них. Пожалуйста. Он уже терялся в собственных словах. На языке вертелся солоноватый привкус, и как бы он хотел, чтоб это была не галлюцинация. Фута давно не ощущал сперму, и от одной мысли о ней во рту скапливалась слюна. Чёртовы воспоминания никак не давали погрузиться в приятные чувства, отвлекали и раздражали. Микото обернулся к тумбе, чтоб взять смазку. Повертел тюбик перед Футой, уверяя, что не будет ничего делать на сухую, — а ему без разницы, он готов хоть всё в кровь стереть, лишь бы отмучиться. — Я буду осторожен. — Выдавил гель на пальцы, пока Фута в очередной раз ловил звёзды в глазах и не понимал, где находится. — Скажи, если будет больно. — Ты разозлишься. — Почему это? — Они были против, когда... — Фута. Я не они. Его руки слишком заняты, чтоб обнимать Футу и гладить по щеке. Микото его целовал, утыкался лбом, раздвигая стенки и разогревая внутри смазкой, — обнять и приласкать, к сожалению, не мог. — Со мной ты можешь ничего не бояться. Делай, что угодно. — Эти слова растекались в груди теплом, внизу всё стягивало не меньше. — Только, пожалуйста, не молчи. Последнее ввело Футу в ступор. Он замер, не зная, что сказать, не веря своим ушам. Почему эта галлюцинация так безжалостна к его трепетному сердцу? Почему он позволял делать то, что никогда не позволяли другие? — Микото, это невыносимо. Выдохнул, когда пальцы упёрлись в заветную точку. И как же он рад, что это пальцы Микото. — Понимаю. — Я так хочу тебя. Не подумал бы, что когда-либо признается в любви своему больному мозгу. В такой непристойной любви, что хотелось умереть от стыда. Фута желал отказаться от своей природы, уйти в религию и никогда больше не сталкиваться с сексом в жизни, — но это крайне тяжело. — Всё хорошо? Могу продолжать? Фута промычал нечто невнятное, отдалённо похожее на «да». И у него сразу перехватило дыхание от ощущения Микото внутри, — без какого-либо дурацкого презерватива, лишь его член и тёплая смазка. Он был готов выть, как псина, но ещё сдерживался, напоминая себе, что за любым неверным словом последует жестокое предупреждение. Впивался ногтями, стискивал зубы, но молчал. Малейшее касание лишало его нормальных мыслей. А всё из-за шизофрении. Фута был не против, чтоб его назвали шлюхой, — он выглядел ужасно, сидя на другом парне и хватая воздух, пытаясь справиться с тугостью внизу. Спустя столько вечеров, проведённых с друзьями, Фута, на удивление, оставался узким и требовал к себе осторожности, которую мог дать только Микото. Требовал к себе поцелуев, которыми мог щедро одарить только Микото. Это действительно невыносимо. — Весь дрожишь... Холодно? — Горячо. — Фута всё-таки на миг предал свою веру и произнёс это вслух. — Ты очень горячий. Друзья любили, когда он их восхвалял. Говорил, какие они красивые, хорошо сложенные. Сильные. А у самого внутри всё рушилось от осознания собственной никчёмности, как парня, ибо его каждый раз опускали до уровня животного. Потому он старался говорить о Микото в постели лишь хорошее, чтоб в ответ слышать похвалу. Это так отвратительно: искать одобрение со стороны иллюзии. Хоть он и казался совершенно настоящим, осязаемым, твёрдым. Мягко обходился с Футой, медленно насаживал на член и прижимал к себе, обещал, что будет рядом. Не может такого быть, чтоб над Футой не издевались. — Пожалуйста, не уходи. — «Иначе я снова замёрзну». — Я же никуда не собираюсь. — Его шёпот смешивался с придыханием, и теперь это точно не часть сексуальных галлюцинаций. — Всё в порядке. Я здесь. — И утром тоже будешь здесь? — Обязательно. Фута не успел сдержать себя от тихого стона. Тут же закрыл рот и отвернулся, проклиная свой голос. Омерзительный голос. Ожидал, что Микото скажет ему заткнуться, схватит за шею и придушит, однако он вообще никак не заметил постыдного звука. Постыдного, потому что Фута — всего лишь шавка, которой запрещено говорить. — Извини. — За что? — Он всерьёз опешил, будто этого стона не было. Будто это совершенно нормально разрешать Футе раскрывать пасть. — За мой голос. — У тебя чудесный голос. Не надо за него извиняться. — Он вдруг прикусил мочку уха, заставляя Футу чуть ли не плакать. Нет, не больно, — Микото просто изводил его одним присутствием, и снаружи, и внутри. — Покричи для меня. — Нас ведь услышат. Друзья нарочно затыкали его, чтоб отец в другой комнате не слышал, как его сына насилуют. И какое-то время ему казалось, что так и должно быть. Что через это все проходят в шестнадцать лет. — Ничего страшного. Если кого-то не устроит — пусть закроет уши. — Не будешь меня ругать? — Конечно, нет. Ты хороший мальчик, Фута. При словах «хороший мальчик» его всегда как окунали в ледяную воду; Футу хвалили точно так же, льстили не из любви, а из издёвки. Но с уст Микото это звучало иначе. Теплее, ближе, согревало изнутри, и Фута хотел получить больше. Пусть в голове и застыл вопрос: «За что меня хвалят?» Он ведь ничего не сделал. Он просто дал себя трахнуть, а Микото уже превознёс его до небес. Фута не желал его отпускать. Знал, что сразу потеряется. Он поддался бёдрами и впервые громко простонал, сам смутился и смутил Микото не меньше. — Да, вот так. Не сдерживайся. — Мне стыдно... — Фута закрыл лицо, чувствуя, как жар накатил волной. Его установки медленно рушились, и он рисковал разрушиться вместе с ними. — Но тебе же приятно? Не надо этого стыдиться. Ещё немного, и Микото точно доведёт его до слёз. Однако без наставлений над ухом Фута просто сойдёт с ума, потому что не догадается, как себя вести. Проще подчиниться и делать, что говорят. И Микото не помыкал им, не заставлял делать ничего противного, с ним даже не было больно. Микото отыскал на постели подушку и осторожно уложил Футу на неё. Чёрт, он оказался сверху. Меньше всего Фута любил лежать на спине, ибо ощущал себя уязвимым и открытым для насмешек, привык, что друзья смотрели на него сверху вниз. Но Микото здесь был один, смотрел без злобы и презрения, даже молча восхищался выносливостью Футы. — Как ты себя чувствуешь? Он вновь прижался, и вновь по телу разлилось похотливое желание. Беспощадное по отношению к слабому Футе и невообразимо тяжёлое по отношению к его мягкому естеству. Микото ждал ответа и не переходил к делу, расстегнул оставшиеся пуговицы на рубашке, и если бы не его тёплые руки, Фута бы точно замёрз. Они превосходно ложились на худые бёдра, превосходно смотрелись на бледной груди, были прямо созданы для них, — и в какой-то миг Фута задумался, что они действительно две детали пазла, в совершенстве подходящие друг другу. — Сюда точно никто не придёт? Он спрашивал уже в какой раз, и в какой раз получил ответ «не придёт». Фута чувствовал, будто за ними наблюдают, будто сейчас в комнату заявятся старые друзья. Будто Микото его предаст, поматросит и бросит. Но пока им можно побыть наедине, Фута впивался в его спину, улавливал каждый вздох, наслаждаясь бархатным голосом. Поцелуи от рта медленно спускались к шее. На утро засосов не останется, — невозможно заработать засосы от иллюзии, — если только на месте Микото не был настоящий человек. Не он сам. Фута боялся возвращаться в реальность и видеть перед собой не привлекательного парня, а само воплощение ужаса и отвращения, — потому пусть хотя бы в его фантазиях он трахается с Микото, дышит хвойным одеколоном, касается мягких губ и неприлично стонет. Как отвратно, наверное, он выглядел. Не то время, чтоб думать о внешности, — что-то другое волновало больше, — но всё-таки в глазах Микото хотелось оставаться привлекательным. За столько времени он изрядно вспотел, и ладно, будь он в своей одежде, однако он одолжил чужую и прямо сейчас её портил. — Твоя рубашка пропахнет... — Я буду только рад. — Микото согнул его почти пополам, закидывая ноги на плечи и показательно проводя по бедру носом, до колена. — Твой запах меня заводит. — Микото... Слишком глубоко, — скулил, по-прежнему стесняясь говорить громче. Но не стесняясь стонать имя возлюбленного. — Мне остановиться? Фута приложил последние силы, чтоб покачать головой, смял простынь, на которой, наверное, останутся следы крови. Хоть он и был на седьмом небе от счастья, но сердце шумело в ушах, умоляло прекратить. Потому что ничем хорошим это не кончится. На утро он снова останется один и будет загибаться от боли. Фута до невозможности измотан. Морально и физически. Потому уже не сопротивлялся, когда дело доходило до звуков: чересчур громко кричал, за что их точно не простят гости из других комнат. «Его там режут, что ли?» — наверняка подумают, не зная, что он сейчас впервые в жизни получал удовольствие от глюков. Ему не нужны никакие таблетки, пока он мог видеть Микото. Ему не нужно ничего больше пьянящей эйфории от осознания, что он хороший мальчик для Микото. Что он мог ёрзать по несчастной подушке, пытаясь хоть немного избавиться от жары, а его всё равно возвращали ровно на место, приподнимали за бёдра, чтоб он чувствовал. — Микото, кончи в меня. —...Ты уверен? — Пожалуйста. Это ведь всё равно не реальность, а иллюзия. На деле с ним ничего не происходило: он просто подчинялся галлюцинациям, что возникали каждое четырнадцатое февраля. Судороги, звуки, видения. Точно. Фута же обещал выпить таблетки. Всё тело стянуло от дрожи. Только не сейчас. Он слишком расслабился, слишком отдался чувствам, а время истекло. Микото разозлится, если он посмеет кончить раньше; друзья такое не прощали и не поощряли. Ибо их удовольствие превыше всего, а что будет в итоге с Футой — да какая разница? — Погоди, я сейчас... — рычал в беспамятстве, царапая поясницу, а тот всё никак не прекращал. — Микото! Фута опять испачкался. И в этот раз даже больше, чем обычно. Вместе с облегчением чувствовал нарастающий страх, ибо его точно осудят. Он снова впивался ногтями в спину, мямлил жалкие извинения, а Микото прервал его поцелуем и заставил прогнуться в спине. Он действительно это сделал. Господи. Фута ещё никогда так не страдал от жары, взмок сильнее, чем в тридцать градусов летом. А Микото всё-таки горячее — тридцать шесть и шесть, как у настоящего человека; Фута дрожал под ним, совершенно измождённый и обессиленный, но неимоверно довольный от ощущения тёплой спермы внутри. Фута выполнил своё предназначение, — разве это не главное? Теперь мог спокойно отдышаться. Без стыда взглянуть на Микото, несколько растрёпанного и уставшего, что важно, довольного. Забавно. И почему, чёрт возьми, Футе сейчас захотелось рассмеяться?  — Молодец. Пойдём в душ. — Потому что я грязный? Глупый вопрос. Очевидно, он порочен. Ребята никогда не отводили его мыться, взрослый, сам найдёт ванную в собственном доме. Предпочитали вернуться к видеоигре, ради которой они и собирались толпой. — Нет, потому что засохнет. Будет неприятно. — Мы будем там вместе? — Разумеется. Я присмотрю за тобой. Фута обнял его за шею, чувствуя, как предавало самообладание. Либо он уснёт, либо двинется головой. Хотя, наверное, он и так сошёл с ума, раз придумал себе тульпу и переспал с ней. Но ему было хорошо. Как ещё это назвать? Прекрасно, приятно, безопасно, да даже грязно, потому что он позволил любимому человеку себя испачкать. — Спасибо за этот день. Теперь это их день. Не друзей, не таблеток, не боли. Фута прекрасно обходился без лекарств, — заметно, — и в следующем году точно так же посмотрит страху в глаза. Он ведь не может вечно сбегать от сути вещей в мир иллюзий, — сегодня сделал исключение для Микото, как для своего дорогого друга. — Видишь? Я никуда не уйду.

Ремиссия

Микото потрясло, что даже родной отец отверг сына, когда тот больше всего нуждался в поддержке. Когда он был единственным во всём мире у самого себя, мог признаться в слабости только сестре, в том числе рассказать, что он впервые за долгое время влюбился. Удивительно, в парня. И она ожидаемо отказывалась воспринимать Микото и пускать его в дом, несмотря ни на какие уговоры. Друзья тоже раньше были весёлыми и казались приятными, с ними Фута шёл бок о бок с младшей школы; а тут на пороге стояло нечто, похожее на маргинала, но никак не на хорошего партнёра для Футы. «Чтоб ноги твоей в этом доме не было», — ругалась она и закрывала дверь прямо перед носом, хотя Микото и слова сказать не успевал. Спустя год она всё ещё смотрела на него с подозрением. Но, внезапно, соглашалась оставить Футу на него, и обещала свернуть шею, если тот хоть пальцем посмеет его тронуть. Потому Микото выбило из колеи, стоило ей заикнуться о таблетках по телефону, и что Фута перестал их принимать прямо за месяц до четырнадцатого февраля. «Я боюсь, вдруг с ним что-то случится. Пожалуйста, не оставляй его одного». Но о том, как они провели тот день, оба тактично умолчали. Хотя по их смущённым лицам девушка наверняка поняла, что всё прошло хорошо. Даже слишком. Сегодня наконец они переступили ту черту, когда Микото пустили в дом. Тот самый роковой дом, который всё ещё хранил отвратительные воспоминания. Он чистый, убранный, и тем не менее в нём пахло отчаянием, а от стен отражался немой крик. — Не забыл, какой сегодня день? — Фута закрыл за собой дверь, пряча что-то за спиной. В последнее время он стал задорнее, — не могло не радовать. — Четырнадцатое... — Нет, придурок. — Нахмурился, по-прежнему неловко улыбаясь. Да, он почти что произнёс эту ужасную дату. Надо забыть про существование «четырнадцатого февраля» и придумать этому дню название получше. Такое, чтоб устраивало обоих и не вызывало в голове Футы ужасные картины. —...День всех влюблённых? — Долго же до тебя доходит! — Фута сунул ему коробку конфет, пытаясь скрыть, что ни разу не смутился при слове «влюблённых». Ибо он, очевидно, влюблён по уши, но пока отрицал, несмотря на «обручальные кольца». — В голове было куда романтичнее... Но ладно. — А, не стоило. — Фута крепко его обнял, не принимая никаких причитаний и отговорок. — Правда... — Я всё равно съем половину. — Вдруг поднял голову и показал язык в своей дурацкой манере. Но, пожалуй, Микото обожал его подразнивания. — А ты думал, всё тебе одному? — Конечно, нет. Фута больше не походил на того Футу, что он нашёл в университетской уборной на подоконнике и вовремя спас таблетками. Иначе неизвестно, кто мог бы наткнуться на изнывающего от возбуждения студента, что никак не пытался себе помочь. Потому что попросту был не в состоянии мыслить здраво. А теперь это жизнерадостный человек, не без тараканов в голове, но, слава Богу, счастливый и вполне здоровый. Микото не ожидал, что вскоре окажется на постели вместе с коробкой. Фута удачно подобрал время завалить его и залезть сверху, даже не предупредил, чёрт. — Эта кровать прошла проверку на прочность. — Фута показательно надавил на матрас костяшками, отчего тот жалобно заскрипел. Он выглядел мрачнее тучи, однако не сомневался в своём желании. — Но хочу считать, что ты тут первый. И что это мой первый раз... «С тобой каждый раз как первый», — хотел сказать, но не был уверен, что сейчас это уместно. Фута всегда раскрывал перед ним душу, боясь, что его добротой снова воспользуются, что эта комната снова станет местом пыток. — Обещаю, это будет твой лучший первый раз. — Идиот. Не обещай, а делай. — Фута стянул с себя кофту, остался в одной чёрной майке с неразборчивым принтом-граффити. Отчего-то он всё ещё красный, вряд ли от мороза, с которого они недавно зашли в квартиру. — Спасибо, что всегда рядом. — Чего это вдруг? — Просто рад, что это наш третий день. — Фута наклонился и непринуждённо поцеловал его, хватая за плечи и укладывая на постель. — Ничего, что я не пил таблетки?