успокой меня

робкое дыхание ветра пробегает низко-низко над полом, пробираясь под оттопыренный со спины край рубашки. мурашки пересчитывают позвонки, но ацуши не замечает холода. пальцы в очередной раз перебирают безбожно врученные ему бумаги в попытке определить, что к чему. мысли сбиваются вместе с движением рук, и ацуши напряжённо хмурится, поджимая губы, и обречённо вздыхает, вновь не отдавая себе в том отчёта. ложбинку меж светлых бровей и общую сосредоточенность сгорбившейся над порученным делом фигуры подмечает только бесшумный взгляд, неотрывно испещравший ацуши в протяжение последних минут. акутагава дымчатыми морионами наблюдает за парнем, то и дело убирающим прядь за ухо. та кружит в воздухе, следуя каждому повороту головы, нависает перед глазами, щекоча щёку. — джинко, — не сдерживается рюноскэ, заставляя накаджиму крупно содрогнуться. акутагава поджимает губы: давно не звучавший голос теперь хрипло и уродливо коснулся стен, вибрацией прошёлся по коже обоих, соединяя в некую единую форму. он на мгновение чувствует, словно время замирает, пространство — расширяется и кажется таким далёким, словно никогда и не существовало. оно исчезает, разрешая начать растворяться. — замёрзнешь, — коротко бросает рюноскэ, испытывая неудобство. он всё ещё чувствует себя неуверенно без плаща. даже рядом с ацуши. ему некуда деть руки, и оттого аккуратный шаг мягко шуршит навстречу парню, стремясь разбавить скованность тела. — но у тебя полы — тёплые. не замёрзну. ацуши оборачивается к партнёру. тонкая бархатная ниточка распускается нежной улыбкой на губах. — от куникиды? — акутагава вопросительно кивает на листы, объявшие собой поверхность пола его квартиры. он задумывается о том, что даже документы получают сейчас больше тепла, нежели глупый джинко. — от куникиды... — невесело выдыхает ацуши, отделяя небольшую стопку. — а у него, не сложно догадаться, от дазая. как обычно всю работу на нас сваливает, — ворчливо негодует он себе под нос. — времени ему в сутках мало, чтобы смерть на всех её уровнях помыслить. — проводи меньше времени с четырёхглазым. говоришь уже как он, джинко. ацуши что-то бубнит на это, но рюноскэ не слышит, оглушённый мыслями. прежде всех он отгоняет ту, что нарекает последнее его замечание ревностью. дурость: очкастому нужны лишь идеалы. за ней следует всколыхнутая раздражением мысль об осаму: акутагава и слышать это имя не желает. он уже окреп сознанием, да и однажды произнесённые тигром слова способствовали прощанию со всей дурью, опылённой звонким именем. но он никак не может избавиться от мысли, что из окна сквозит октябрьской прохладой. тепло ацуши не должно покидать его. ни коим образом. он обязательно сохранит его. рюноскэ тихо опускается рядом, прижимаясь спиной к другой. — акутагава? — продолжай, что делаешь. почему тебе всегда нужно повторять? замёрзнешь. — он скрещивает руки на груди, и чувствует, как тепло неторопливо окутывает его тело. ацуши, должно быть, испытывает то же самое. это совсем не то ощущение слияния, что появляется при использовании расёмон. и не то, позволяющее прочувствовать всё, что испытывает ацуши при объединении их способностей. в отличие от них, акутагава ничего не может контролировать. он только концентрируется на собственных ощущениях и старается дать прочувствовать их ацуши. старается понять, предсказать, как поступить в следующую секунду. — кто же так согревает, акутагава? мягко. с цитрусовой горчинкой и приятно обжигающим глотком горячего шоколада. рюноскэ задерживает дыхание, торопясь поглотить весь свет, исходящий позади него. даже не видя лица партнёра, он слышит трепет его лучистой улыбки. — просто обними меня. и всё. акутагава послушно отстраняется, глядя перед собой на обтянутую рубашкой спину. когда плечи ацуши стали такими широкими? накаджима оборачивается, ласково обращая свои глаза в его. тёплая ладонь касается острой скулы. пальцы, легко и по-глупому очаровывающе подрагивая, пропускают пряди. ацуши вновь с восхищением любуется плавно, дымчато расплывающимся переходом смольно чёрного к снежно белому. переводит глаза правее, смущая неожиданным прямым взглядом. у рюноскэ глаза цвета пыльных пасмурных облаков, удерживающих небесные слёзы. и ацуши бесконечно ныряет в их эфирность, растворяясь в беспроглядном, убаюкиващем тумане. ответно заглядевшись, акутагава не успевает уследить, когда родное влажное тепло оседает на губах. ладони оборачивают бока, грудь прижимается к спине. дыхание слишком близко оберегает тонкую кожу шеи, и накаджима не знает, сколько сможет стерпеть его, бесстрастно продолжая работу. но он не жалеет о своей просьбе. и, наверное, не сдержавшись этим пасмурным вечером, утром он с чистой совестью вернёт дазаю по праву принадлежащую ему глупую бумажную волокиту.