чернее солнца над пустошью

Карелин бесновался уже вторую неделю. Вообще, оперативно свыкшись с новым статусом главного (читай: единственного) врача, позволять себе показывать зубы этот юный самородок начал как за здравствуй. Особенно — стоило Фаллену с Ванькой уйти провожать Андрея на пути его романтично-суицидальных порывов. Дня три Карелин, конечно же, продержался. А потом открыл пасть, остроскалую да тысячезубую — на такую намордников не напасёшься, да и был бы прок. — Славк, так может чекушку с собой, ну? — заискивающе интересуется за дверью медотсека почётного возраста оружейник.— Чтобы рану энтовую, как его, про-диз-энфи-цировать. За этой же дверью слышится снисходительное, слегка раздражённое хмыканье. — Ты, Васильич, сильно не переживай, она у тебя изнутри и так неплохо дезинфицируется. — Ну хоть полчекушки-то… — торгуется Васильич. — Да что ж вам всем неймётся спирт казённый тратить! Давно бормотуху гнать разучились? — шипит в ответ Слава. — Так то ждать… Слава выдыхает, тяжело и протяжно. — Всё, иди, дядь, от греха подальше. И повязку не мочить! Мочой тем более! А то знаю я вас, ценители народной медицины. Мирон, скомкав уголок рта в непрошеной улыбке, тушит окурок подошвой ботинка, дождавшись, когда горе-симулянт выплывет на покосившееся от тяготы лет крыльцо. — Лютует, — беззаботно жалуется ему Васильич. Мирон качает головой. — Правильно делает, Серёг. Здоровее будешь. — Ай ты!.. — скривившись, машет рукой Васильич. Мирон, пропустив пациента, дёргает обшарпанную ручку едва прикрытой двери. — Васильич, я те богом клянусь, — закипает Слава, но, приподняв глаза, спотыкается, сминает губы в напряжённую линию. — А. — И тебе утро доброе, — хмыкает Миро, притулившись к шкафу со склянками, тут же начавшими предупредительно звенеть. — Чего народ кошмаришь? — Я кошмаришь? — вздёргивая брови, возмущается Карелин. — То, что старый этой квашне по доброй памяти рюмку с собой наливал, еще не значит, что и я буду. Попривыкли тут чуть что — сразу «лечиться», — нахохливается Слава, продолжая злобно чёркать смету в пухлой тетради. — Да я не об этом, — отмахивается Мирон. — Ты кухарок зачем бычьим цепнем напугал? — Для профилактики, чтоб тарелки мыли лучше, — не отрываясь от тетради, откликается Слава. — Ладно. А детям про прионы? — А эти пуганые, сами попросили. Ну там, про каннибалов да бешенство, — подняв взгляд, уточняет Карелин. — Дети может после вашей с Фалленом компании и пуганые, а вот их родители теперь даже кур жрать боятся, — хмурится Миро. — И правильно. Куры пусть несутся лучше. А шибко возмущающимся я и про сальмонеллу расскажу. Мирон закатывает глаза — непрошибаемый, и вот угораздило же — шаг за шагом, поближе, огибает держащийся на честном слове стол. — Слав. Ну ты чё? Мягким тоном по имени — грязный приём. Он ведь знает, что. Слава и сам как стол этот обветшалый, с костылём из жёлтого справочника на одной из ножек, потерявший точку опоры, а то и несколько разом. — Хуй через плечо, — вяло огрызается Карелин. Глаза жмурит так, что веки дрожат, когда рука Миронова, та, что живая ещё, лезет в отросшие волосы на затылке, ласково сжимая. Слава ведь на вопросы словами через рот отвечать умеет, но чаще так пакостно, что пожалеешь и спрашивать. Поэтому вопросов легче не задавать: пачку сигарет в грудь швырнуть мимоходом; на кровати узкой подвинуться, когда тот военной угрозой посреди ночи вламывается, чтоб локтями побиться да, унявшись, грозно запыхтеть в затылок. Потому Мирон и не спрашивает: — Волнуешься. Карелин цокает: — А тебе, можно подумать, всё равно. — Я на прохожих от этого не рычу. — Да ну, — выдыхает Слава, подныривая позвонками под пальцы, — Ванька не маленький, и у него есть… Ваня. За Андреем вдвоём уж как-нибудь приглядят. Волнуюсь, конечно, но они… они дело делают, понимаешь? Мирон, потерявшись в пытливости волчьего взгляда, обрывает нарочную ласку. — Точно, — кивает. — А ты тут хером груши околачиваешь. — А что, не так? — фыркает Карелин. — Ожоги лечу да сопли вытираю. Даже с вакциной и тут условий не хватило, когда Ванечка… — Ванечка твой до вакцины бы помер, если бы ты сутками у его постели не сидел и отварами не поил. Карелин, уймись неприкаянного строить! Слава поджимает губы, явственно сцеживая яд, чтобы не плюнуть то, о чём пожалеет. — Я, может, подвиги совершать хотел, — ворчит он вполголоса, будто бы сам себя и спрашивает. Мирон льнёт бедром к столешнице, запрокидывает голову, ей же качает неверяще. Во внешнем кармане штанов по привычке нашаривает потасканный теннисный мячик. — Слав, взгляни на меня, — Миро тянет мяч из кармана, напрягая плечевой ремень, сжимает на нём один за другим пальцы механического протеза, и, дёрнув локтем вниз, разжимает пятерню под характерный лязг пружин. — Разве это не подвиг? Разве я — не твой подвиг? Карелин, стрельнув подозрительным взглядом, закусывает щёку. Жмёт плечом. — Это так, залепа. Чтоб людей культёй своей не пугал. Материалов бы нормальных, — Слава трёт живо покрасневшую шею. — Чё зашёл-то? — переводит тему, лишь бы в глаза лишний раз не смотреть. Миро, постучав пальцами по вывернутому корешку какого-то из институтских талмудов, кивает за плечо, на выход. — Рестор там заказ притащил, — отвечает, ковырнув щёку, чтобы прикрыть смущение. — Пару шмоток да этот твой 3D-принтер. Карелин, вытянувшись в лице, что аж раскосые глаза округлились, подрывается с места, да так и застывает в скрюченной позе, не решаясь рвануть из-за стола. — Гонишь. Миро увереннее кивает на выход и, когда Слава экзальтированным всполохом проносится мимо него, кидает в спину: — У генератора стоит. На крыльцо только не тащи! Тяжёлая хрень, ещё доски поломаешь. — Ебать-колотить! Рабочий! — радостный возглас пугает пригревшихся птиц на милю в округе. Мирон, облегчённо отряхнувшись от нервного ожидания, выходит на крыльцо и едва не промахивается ступенькой, засмотревшись на широкую улыбку, которой на аванпосте ни у кого отродясь не было. Которой только тропы тернистые в полночь и освещать. Вышедший на крик вместе с остальными Саша Рестор придерживает Мира за локоть. — Никогда не видел, чтобы здоровый человек так стеклянной коробке радовался, — сухо усмехается он Мирону. — Он такие в Институте обслуживал, всё на уши приседал, какие эти принтеры полезные, — тянет благодарную усмешку Миро в ответ. — Ты ему передай, что грыжу мне после этой доставки если что ему и вправлять, — серьёзничает Рестор. Не получается, потому что выползшие со всех углов сонные дети облепляют Славу Карелина стайкой, сыплют вопросами, на которые тот отвечает наперебой, попутно раздавая команды, откуда что принести и куда пальцы не пихать. — Охуеть! Ещё и по металлу! Мирон щипает пальцами переносицу, испуская обречённый смешок. — Карелин, дети! А Слава искрит в ответ задорным вызовом на дне прищура, и страшно подумать, как ради этого взгляда Мир готов города разбирать по кирпичикам, чтобы новый построить. Лишь бы смеялся дальше. Лишь бы не делся никуда. Он и халат подарит позже: белый, почти в размер. Славка полу на нём о секатор в первый же день оборвёт и пришьёт обратно, криво, как чудовище Франкенштейна. И остротами меньше плеваться не станет. Но останется всё равно.