Грехи отца

Руки, белые и гладкие, как у мертвеца, покоятся у тебя на коленях. Под полумесяцем ногтя на большом пальце - корочка засохшей грязи. Фаланга на указательном слегка смещена вправо, очередная неудачная попытка проковырять дырку в стене. —Здравствуйте, доктор, — ты слышишь свой голос. Нейтральный и умиротворенный, он будто исходит из передачи по радио. "Шоу Дэйва Рэмси". "Morning Edition". Комментатор матча по бильярду или шахматам - вот, за кого сошел бы твой тембр. Размеренный, неторопливый. Равнодушный. Психиатр расположился напротив, нога на ногу, в мусорке под столом догнивает бумажный стакан из-под кофе. Ты подмечаешь при входе все до мельчайшей детали, ведь наблюдательность - твой хлеб. В метафорическом смысле, хотя ты уже, впрочем, не совсем в этом уверен. Человек, который смотрит на тебя сейчас внимательно поверх очков-половинок, пил из этого стаканчика вовсе не кофе. Изначально - возможно, но теперь в воздухе отчетливо витает запах спирта (коньяк или водка? Точно не виски), и ты коротко усмехаешься. А после обращаешь ленивое внимание на, безусловно, совершенно точно, абсолютно трезвого доктора. —В прошлый раз мы остановились на арт-терапии. Продолжим? Нарисуйте что-нибудь. Что угодно, — врач тепло улыбается, но в глазах у него ты не видишь никакой симпатии, — Какое-нибудь несуществующее животное. Или абстракцию. Вы любите абстракции, Енох? —Нет, — твой (или не твой?) ровный голос звучит все так же отстранённо, когда ты кидаешь взгляд на протянутый карандаш. Нащупанный кончиком пальца грифель гладкий и округлый, чтобы ты им никого не пырнул. А ты можешь. Еще как можешь. Ты себя хорошо знаешь. Психиатр молчит, все так же выжидательно уставившись на тебя. Он ждет. Ждёт твоих действий, чтобы понаблюдать, как за рыжеватой рыбкой-клоуном через аквариумное стекло. Мутное, серое стекло, которое никто никогда не чистит. Продукты жизнедеятельности и распада веществ расползлись пятном по поверхности... В разводах слизи можно разглядеть чью-нибудь (бесполезную) жизнь. Какой корм для этой экзотической рыбки лучше? Неведома зверушка или нелепая абстракция, сути которой ты так до конца и не понимаешь? Слегка растерянный, ты смотришь на пустой лист перед собой, пытаясь вообразить то, что было приказано. Но - безуспешно. Пустой лист остается пустым листом, и на ум приходит только ассоциация с твоим нынешним домом: беззубой белой комнатой три на четыре. Беззубой, потому что эта комната, как пасть полусгнившего старика, зажёвывала своими мягкими дёснами твою личность. Самое обыкновенное, в целом, помещение с прикрученной к стене кроватью, жестким матрасом и совсем без окон. Впрочем, это тебя не беспокоит. Тебе не нужны окна, поскольку тебе абсолютно неинтересен мир за пределами собственной мини-вселенной. Зачем свобода человеку, который и без того свободен? Но они не понимают. Вытянув с долей заинтересованности шею, ты глядишь на витиевато-забористый почерк, который выводит сейчас рука в своих заметках. И не можешь не удивиться сделанным оттуда выводам. —Алекситимия? Позвольте не согласиться. Этот термин обыкновенно используется для обозначения отсутствия эмоций... Или неспособности их распознать. Но чаще все же первое. В корне неверно, вы знаете, — Ты ведёшь плечом, устраиваешься на кресле поудобнее, — Потому что я испытываю эмоции. Представьте себе. Психиатр отрывается от бумаг: —В самом деле? И что же вы чувствуете? —Ненависть, доктор. Ты ухмыляешься широко, от уха до уха, демонстрируя белые, крепкие зубы. Хорошие зубы. Острые. Клыки хищника - того, кто убивает. Не жертвы. Нет, ни в коем случае. Жертвы предопределены заранее, ты это уже знаешь, знаешь хорошо и доподлинно. Ты никогда не молился, чтобы не стать этим слабым существом. Зачем? Ты - не они. Ты лучше. Сильнее, умнее, проворнее. Ты не стеснён границами приличия или морали. Ты - вершина Его творения. И все же, несмотря на это... Ты здесь. Словно прочитав твои мысли, безликий психиатр интересуется: так же безлико. Кто-то нажал кнопку на пульте и вырубил в его голосе способность привлечь внимание собеседника, но тебя это не волнует. Тебя вообще уже мало, что волнует. Безликий психиатр спрашивает у тебя (твоего безразличия): —Что же с ненавистью, Енох? Почему именно это чувство? Разве оно способно заменить элементарные радости жизни? Ваш выбор... Необычен. Ты молчишь. Если честно, тебе просто интересно, что будет, если молчать весь сеанс - но пока не время. Пока тебе есть, что ему сказать. Поэтому ты говоришь доктору без капли сомнения, лицо при этом на какой-то краткий миг озаряет ожесточение: —Тому, кто никогда этого не испытывал, не понять, насколько она сильнее любой положительной эмоции. —Никакая ненависть не станет полноценной заменой человеческой привязанности. Нам нужна любовь. Каждый человек подсознательно хочет, чтобы его любили и заботились. Чтобы его понимали. —Нет, — ты возвращаешься к бесстрастному выражению лица, — Не каждый. Не сочтите за максимализм - или, не дай бог, за нигилизм, доктор... От ухмылки кожа на потрескавшихся губах лопается, становясь похожей на омертвевшие лохмотья, и ты продолжаешь: —Есть люди, которым это не требуется. Им не требуется ничья ласка, а проявления заботы в свою сторону вызывает у них лишь безучастное недоумение. Знаете, почему? Тягостное безмолвие. Ожидаемо. Не сказать, чтобы такие вещи тебя когда-либо смущали. —Потому что это не делает их счастливыми. Потому что такие люди другие, — голос понижается до шепота, — Такие люди не испытывают то, что в чем нуждаетесь вы. Такие люди... Лучше вас. Совершеннее. Кто-то зовёт это дефектом. Но... Ты наклоняешься через стол к человеку в белом халате, желая вдруг, чтобы он оказался намного - намного - ближе. —Но на самом деле это не так. —Именно поэтому вы убили собственную мать? Чтобы показать свое превосходство? Машинально рука проводит по голове, будто приглаживая волосы, которых там нет. Твой череп гладок, как палка докторской, но подушечки пальцев безошибочно находят старые шрамы. Еле заметные - но оттого более ценные. Лицо теперь направлено прямо на человека за столом. Ему не избежать твоего пробирающего до мурашек взгляда, не спрятаться от твоей ненависти. —"Не думайте, что мир пришел Я принести на землю; не мир пришел Я принести, но меч", — твоя ухмылка похожа на неровный скол разбитой тарелки, — Евангелие от Матфея, глава 10, стих 34. —Это не ответ на мой вопрос. Ты закатываешь глаза. —Боже, док. Как скучно. Если вам так будет проще, я убил ее... Потому что... В горле резко пересыхает. Ты понятия не имеешь, почему это сделал. Пальцы машинально перемещаются с головы на краешек кресла, а ногти скребут мягкую обивку. Это успокаивает. Приводит мысли в порядок. Уносясь воспоминаниями в свой десятый День Рождения, ты словно проживаешь его заново.

***

Парк аттракционов, чьи-то дети на лавочках. Мать держит тебя за руку, пока ты безучастно облизываешь шарик ванильного мороженого. Яркий свет прожекторов. Ребенок примерно твоего возраста подходит к тебе и с улыбкой протягивает яблоко: красное, спелое, и, возможно, сладкое, как кленовый сироп, которым мать поит тебя во время болезни. Ты молча смотришь то на ребёнка, то на предложенное угощение. И не чувствуешь ничего, кроме безразличия. Где-то там, в паре метров от тебя, другие дети радовались моросящему дождю, бесплатным конфетам, выползшим из недр земли червякам, собственному отражению на воде, лужам, в которых застыло осенне-тусклое солнце, Господи, да чему угодно. Они были счастливы. Ты смотришь на них и не чувствуешь ничего, кроме безразличия. И совсем немного зависти. Чему они радуются? Почему они счастливы? Почему они счастливы, почему они чувствуют злость, почему испытывают разочарование, почему могут капризничать... Почему они на это способны, а он - нет? Почему? ...ты толкаешь ребенка с яблоком в лужу и отступаешь на пару шагов назад, наблюдая за истеричными рыданиями. Подскочившая мать рассыпается в извинениях перед родителями, и только потом гневно оборачивается к тебе. —Зачем ты это сделал? Он ведь просто хотел с тобой подружиться! В ее голосе - отчаяние. Она не понимает, что сделала не так. Она любила тебя, несмотря ни на что. Несмотря на все то, через что ей пришлось пройти ради тебя. Вероятнее всего, она считает себя героем. И тем не менее, она выкрикивает эти слова, выдавливает из себя, как зубную пасту из тюбика: —Почему ты... Такой?! Застыв безучастно под взглядами людей - детей и взрослых, работников парка и просто случайных прохожих - ты думаешь, что не имеешь ни малейшего представления. Может быть, это как-то связано с твоим отцом, который сделал с мамой что-то очень плохое. Ты догадываешься об этом, хотя тебе ни разу не говорили об этом напрямую - кажется, что-то похожее было в разговоре мамы с сестрой. Тебе тогда быстро надоело слышать их сдавленные рыдания, и ты ушел, успев услышать только слова "изнасилование" и "его посадили на пожизненное". А еще - яростный выкрик тётки. "Почему ты не сделала аборт?!" Да, тогда ты просто ушел, не почувствовав ровным счётом ничего. И ты уходишь и сейчас. Разворачиваешься с тем же равнодушным выражением и уходишь от них прочь, нисколько не смущаясь реакцией гостей торжества. Даже тем, что они пришли на твой собственный, десятый День Рождения.

***

От зевка чуть щёлкает челюсть. Немного размышлений, и у тебя есть ответ и на это... Хотя ты до сих пор не понимаешь, зачем людям непременно нужна причина на любое действие. Извечная страсть все упорядочить и докопаться до сути, наверное. Как бы люди не были похожи на животных, но именно это их и различает. Желание классифицировать, разложить по полочкам, вогнать в рамки... Обрезать у игрушечного кубика углы лишь за тем, чтобы впихнуть его в круглое отверстие. Так или иначе, ты не забывашь приветливо улыбаться при следующих своих словах: —Я убил ее, потому что она пыталась помочь тому, кто не нуждался в помощи. —Как и медсестру, которая пришла к вам на ежедневный обход? Она жива, к вашему сведению, Енох, — врач вздыхает и протирает стекла очков, — но у нее тяжелые повреждения брюшной полости и артерий. Вероятно, виной всему стержень капельницы, которым вы били ее только за то, что несчастная девушка хотела дать вам одеяло... Чтоб вы не замерзли. Хот тон психиатра по-прежнему спокоен, ты шестым чувством ощущаешь напряжение. Он не понимает, так же, как не понимали сотни до него. Мурлыкая вполголоса слова песни, ты параллельно раскачиваешься на стуле. Тебя вовсе не волнует, что он может опрокинуться: ты продолжаешь напевать, хитро поглядывая на доктора. —Вы вечно молитесь своим бога-а-ам... И ваши боги все прощают ва-а-м. Тело сотрясает нервное хихиканье, но невероятным усилием воли тебе все же удается восстановить контроль. Ты еще не закончил. —Мой вам совет, — ты снова лукаво, с издёвкой стреляешь в человека глазами, — не пытайтесь помочь тому, кто в этом не нуждается. Это очень хороший совет. Правда-правда. Лучше введите смертельную инъекцию сразу же, как он переступит порог вашего заведения... Потому что такой человек никогда не изменится. Проницательность взгляд из-под очков-половинок проникает в несуществующую душу: —Вы причинили ей невероятную боль, Енох. Вы это осознаёте? — неясно, имеет он в виду твою мать или медсестру. Ты понимаешь плечами: —Боль всего лишь показывает, что ты еще жив. Или то, что ты наконец отмучался. Так или иначе, она должна быть мне благодарна. Тебе непонятно, про кого конкретно он говорит, но твоя реплика - чисто в теории - подходит ко всем твоим жертвам. —Хотите секрет? — ты наклоняешься ближе, понижаешь голос, — Я ненавижу это место. Каждого из вас. Меня тошнит от однообразных лиц и теплой кожи. Я не помню большинства имен. Ваши голоса - как сверло в моем мозгу. Сглатываешь нервно. —Ваши глаза - стекляшки из-под пивной бутылки на дне засранного моря. На лбу чуть вздулась вена. —Если их вырвать, как думаете, они приобретут хоть какой-то смысл? Ты хочешь, чтобы тебя услышали. —Я ненавижу это место. Руки сжимаются в кулаки. —Ненависть - это все, что у меня есть. Отнимите это, и я буду никем, — ты хрипишь, ноздри раздувая, — Оболочкой. Роботом без эмоций и чувств. Брызжа слюной, ты рычишь ему в лицо: —Я человек! Такой же, как вы... Нет, лучше! Я лучше вас, слышите?! Стул все-таки опрокидывается. До врача ты добраться не успеваешь, правда: пугливое существо быстро отскакивает на противоположный конец кабинета и жмет кнопку под столом. —Довольно. Охрана! Люди в характерной форме вполне оперативны, как тебе удается отметить. Едва отзвучал врачебный крик, ты уже лежишь на полу, скрученный мощными ручищами и прижатый головой к полу. Потом тебя рывком поднимают на ноги. Выталкивают из комнаты. Ты криво усмехаешься: даже эта вспышка не сумела вызвать в тебе каких-либо настоящих эмоций. Злоба утихает так же быстро, как и появляется. Импульс гнева, вспыхнувший подобно бензину от соприкосновения с зажженной сигаретой, вмиг потух о стену из безразличия. Уже совершенно спокойный, ты добавляешь: —Ненависть - это то, за счет чего я живу, доктор. И ради чего. Когда лечащий врач поднимает в последний раз (на несколько недель) взгляд, ты видишь в нем гремучую смесь из печали, жалости и ужаса.

***

Пока твое несопротивляющееся, обмякшее тело тащит по коридорам, твой мозг лихорадочно думает: о том, что ты видишь вокруг последние... Сколько? Лет десять? Пятнадцать? Ты сомневаешься, что это имеет значение. Рассеянная на людей вокруг, ненависть становится проклятием, не благословением. Направленная на всех - и одновременно ни на кого конкретно, она обращает свой убийственный взор на тебя. И убивает. Медленно, по кусочкам вытягивая душу (то, что от нее осталось), забирая жизненные силы и оставляя вместо них кисель прокисших надежд. Пальцы нервно подергиваются в оковах смрительной рубашки. Ты продолжаешь думать. Тебе нужен объект. Источник прекрасной, но разрушительной в своей первозданной силе ненависти... Иначе ты умрёшь. Ты понимаешь, что не хочешь умирать. Чувствуя внезапно на своей спине чей-то пристальный взгляд, ты поворачиваешь голову. Выкручиваешь шею, только чтобы рассмотреть мертвенно бледное лицо за стеклом одиночной камеры. По спине пробегает дрожь. Холодно. И до ужаса любопытно. У тебя есть совсем немного времени, чтобы удовлетворить свое любопытство. Почему-то тебе кажется, что, упустив такую вовозможность, вместе с ней ты упустишь что-то очень, очень важное.... Вероятнее всего, навсегда. —Кто ты? — хмуришься. Тебя не покидает странное, неопределённое ощущение, и зубы прикусывают нижнюю губу незаметно для сознания. Ты не понимаешь. И тебе интересно. Человек за стеклом улыбается: —Не так важно. Ты... Ты можешь звать меня Енос. Его добродушный тон резко контрастирует с ледяным взглядом, и ты не даешь себя обмануть. Он презирает тебя. Питает отвращение к каждой молекуле твоего тела и даже не скрывает этого. Эта симпатизирующая улыбка - просто насмешка над твоим есестеством, над твоими мыслями, над тобой. Ты щуришься. Даже тогда, когда охрана заводит тебя в твой личный белоснежный мирок с мягкими стенами и поролоновым матрасом, ты по-прежнему чувствуешь его пристальный взгляд. Где-то за ребрами зреет что-то, очень отдаленно напоминающее предвкушение. Лицо Еноса по-прежнему стоит перед глазами, и ты смеешься дико, восторженно подвывая гулу развеселившихся шумом пациентов. Енос. Твое проклятие и спасение. Его зовут Енос. Ирония этих слов только сейчас доходит до воспаленного мозга, заставляет визжать от хохота еще сильнее. Енох и Енос, антитеза и сопоставление, свет и тьма, добро и зло. Или - зло и еще худшее зло. Ты живёшь. Ты жив, ты жив, жив, жив. Вгрызаясь зубами в собственную руку чуть выше запястья, рвешь мясо. Кровь окрашивает зубы, а ты лишь восторженно смеёшься: потому что счастлив. Ты больше не умираешь, ибо пришел Он. Твой личный объект ненависти, тот, кто будет являться тебе во снах - лишь затем, чтобы быть в этих снах убитым. Раз за разом, из года в год. Тот, ради кого ты будешь просыпаться по утрам, только чтобы снова почувствовать этот потрясающий гнев при виде чужого лица. Тот, кто принесёт смысл в твое существование. Тот, кто спасёт тебя. Тот, кто разрушит тебя. Тот, кто станет для тебя всем. И имя Ему - Енос. Ты ложишься на кровать, а когда засыпаешь, впервые за долгое время видишь сны. "Gott ist tot". Бог умер. Но ты - нет.