От зари и дальше

      — Это что? — дядя Толя рассматривает замызганную страницу в Колькином дневнике и цокает языком. — За что эта двойка?       — Это старое. Было уже, — Колька недовольно тянется, чтобы вырвать дневник из дяди Толиных рук, но тот не дает.       — А это что? «Плевался в классе». Ты что верблюд, что ли?       — Да это прошлая неделя, ты не туда смотришь!       — А я и прошлую не видел. — Дядя Толя поворачивается к Кольке спиной и прячет от него дневник. Он сидит посреди нашей комнаты на табуретке, ему удобно вертеться.       — Ты видел! — кричит брат обвиняющие.       — Не помню такого.       — Там и подпись твоя есть!       — Где?       — Внизу! — Колька тянется через дяди Толины плечи и раздраженно тычет пальцем в страницу.       — Это моя разве? — дядя Толя разглядывает ее с сомнением.       — Твоя, конечно, не моя же!       Пару раз в месяц брат с дядей Толей разыгрывают спектакль «Проверка дневника». У Кольки в нем роль оскорбленной невинности, уставшей от несправедливых подозрений и предвзятых обвинений. Он фыркает, краснеет, закатывает глаза, очень правдоподобно и убедительно возмущается. Демонстративно обижается. Дядя Толя спокоен как скала. Колькина пантомима на него не действует, он глух к его игре, даже к самой отчаянной. Финал у пьесы всегда один и тот же, но наблюдать за действием никогда не надоедает.       — Не похоже на мою, — заключает дядя Толя, рассмотрев подпись и даже пощупав ее пальцами. — Вот тут завиток лишний, и букву «С» я иначе пишу. Но уже лучше. Уже почти моя. Прогресс налицо.       — Ты что думаешь, я сам?! — Колька взрывается негодованием и немного переигрывает. Но ему простительно, импровизация — это всегда непросто.       — Думаю, да. — Дядя Толя всегда спокоен. У него роль второго плана, он держит фон, на котором Колькина экспрессия расцветает драматическими красками.       Брат гордо выпрямляет спину, прячет дрожащие руки и упирает в дядю Толю взгляд, полный возмущения и обиды — «Как ты мог такое про меня подумать». Он картинно разворачивается и делает вид, что сейчас уйдет из спальни прочь, не выдержав такой несправедливости, но, дойдя до двери, возвращается — как-никак он солист, и до конца спектакля за кулисы его не пустят. Он становится рядом и поедает дядю Толю горящими глазами, но тот на него не смотрит и листает дневник дальше.       — Как курица лапой, — комментирует он синие Колькины каракули, — ни слова не разобрать. «Матра», «Физ-ба», «Горийе». Как ты сам-то это понимаешь? И никогда не задано ничего! Удивительно.       Колька меняет маску оскорбленной невинности на «равнодушие», сует руки в карманы треников.       — А по географии почему двойка? Мы же вместе делали!       — Это за другое.       — А то, другое, нельзя было выучить, что ли? Коль? А это что — «Сорвал урок»? Опоздания сплошные. Опять двойка…       У брата на лице появляется тень усталой обреченности. Его взгляд делает ленивый вираж по комнате и, не найдя в ней ничего интересного, замирает, стекленеет. Сейчас его герой примиряется с поражением, только горькая досада и глубокое разочарование — вот все, что он выражает. Но и эту трагическую мину он отыгрывает талантливо, без фарса и фальши. Вот вздернулась бровь, словно продолжается в душе скрытый диалог. Глубокий и шумный вздох разрезает молчание яркой линией — он красноречивей множества слов. Колька дергает плечом, брезгливо отгоняя лишний пафос.       Я сижу на подоконнике и наслаждаюсь его игрой. Он большой актер. Талантище! Удивителен источник его вдохновения — чем ближе кульминация, тем ярче чувства, выразительнее позы.       — А это что? — Дядя Толя продолжает зачитывать красные записи в его дневнике. — «Вызывающе себя вел». Чего ты сделал-то такое? Опять мне на собрании краснеть?       — Это с того раза еще тянется. Забыть мне не может, коза старая, — цедит брат.       — Кто?       — Химичка.       — С какого раза?       — Ну, с того. Давно было. Ты меня за это уже ругал.       — Не помню. Словесно ругал? — уточняет дядя Толя.       — Нет. Как обычно. Ремнем.       — Когда было?       — На той неделе.       — Врешь ведь! — Дядя Толя щурится. — А то я не помню, когда давал тебе последний раз по жопе!       — Я вру?! — обида вспыхивает ярко, как праздничная шутиха. Колька кидается к шкафу, достает ремень, бросает его на стол, а сам ложится на кровать, — на бей!       Гениальный ход. Ремень на столе походный, тканевый. Не ремень даже, а лямка от старого рюкзака. Я начинаю думать, что ради этой ловкой подмены все и затевалось.       — Да погоди ты, — отмахивается дядя Толя, его не так-то легко запутать. — Что там за история?       — Какая? — обиженно ворчит Колька.       — С химичкой.       — Было уже.       — Коля!       — Ну что?!       — Так. — Дядя Толя сердится. — Дай-ка мне свой дневник, — поворачивается он ко мне.       Я протягиваю смело. В моем только тройки, замечаний нет.       Дядя Толя с сомнением взвешивает оба дневника на ладони, потом перелистывает. Мой заметно толще. Брат дергает из своего страницы, это ясно.       — Ну, елки-палки! Сил с тобой нет никаких, — говорит он Кольке, и это последняя реплика в финальном акте. Дальше будет только действие.       Мягкий ремень, подложенный Колькой под шумок, дядя Толя, хмыкнув, вешает обратно в шкаф, а оттуда достает кожаный, обычный. Кольку он заставляет лечь ровно и ближе к краю.       — Штаны вниз! — командует он, и тот нехотя спускает треники до колен. — Не знаю, что с тобой делать, с двоечником, никакого сладу нет!       Ремень хлопает по заду, обтянутому полосатыми трусами, Колька вскрикивает и выгибается дугой. Спектакль продолжается. Каждый удар выбивает из него новый звук — шипение, скулеж, мычание, ойканье, стоны. Он мечется по кровати, комкая покрывало, и сучит ногами.       — Хватит кривляться! — рычит дядя Толя. Чтобы попасть по заднице, ему каждый раз приходится ловить ее ремнем. — И ляг нормально!       Полтора десятка брат поясничает, а потом дядя Толя сдергивает его трусы вниз, и фарс кончается. Удары теперь звучат звонко, задница краснеет, Колька вытягивается в струну и терпит молча. Чем больней, тем тише реакция.       В конце концов зад становится равномерно малиновым, а от хлопков уже звенит в ушах. Колька весь словно каменеет, и его фигура на кровати кажется какой-то колючей — острые локти, острые плечи, сжатые ягодицы, голые пятки, вереница торчащих позвонков из-под задравшейся майки.       — Больно! — вскрикивает он после очередного удара, и в голосе его больше нет ни капли актерства, только настоящее страдание, неподдельное.       Дядя Толя кивает мне:       — Иди поставь чайник.       Я выбегаю в коридор, но прячусь возле двери. Мне не хочется оставлять брата с дядей Толей одних. Я знаю, что тот не перегнет палку, но все же… Ремень хлопает еще раз пять и замолкает, дядя Толя вздыхает: «Ох, Николай, опять ведь все без толку».       Вот теперь можно и чайник поставить.       Когда я возвращаюсь, Колька уже одет, но по-прежнему лежит ничком на кровати. Бездыханный. Убитый. Труп он тоже изображает очень талантливо. Дядя Толя втолковывает ему что-то, положив свою широкую лапу на спину, я застаю только конец монолога:       — …оставят на второй год, ведь со стыда сгореть можно! Я еще понял бы, будь ты и правда дурачком, но вот так! Когда это кончится? Что мне с тобой делать, а? Горе мое луковое. Вставай уже, артист. Ладно тебе…       Луковое горе не шевелится. Рука свисает с кровати на пол, как плеть. Безвольная, мертвая.       На секунду кажется, что брат не притворяется, что он на самом деле умер. Мы с дядей Толей пугаемся синхронно — я вздрагиваю, он хмурится, бледнеет, спрашивает тревожно:       — Живой? Коля? — и хватает за плечо.       Брат хрюкает в подушку и начинает медленно трястись — от хохота. Подловил-таки.