Краски

Яркие белые лампы, вкрученные в изящные витиеватые люстры, украшенные позолотой и хрусталем, очень напоминающим своим внешним видом какие-нибудь драгоценные камни и освещают просторные залы, которые, как может показаться, находятся не меньше, чем в каком-нибудь сказочном замке. Белые стены, кажется, даже немного ослепляют своим светом, а деревянная обшивка, занимающая малую часть стены: может, всего метр от пола, со своими резными узорами сама по себе напоминает некое произведение искусства и впечатляет осознание, что каждый узор на дубовом дереве, покрытом ныне лаком и сияющем от света люстры, некогда был вырезан умелым мастером вручную. Больше впечатляет даже не сам факт работы, а ее объем: в этом здании такая комната далеко не одна, и в каждой резьба по дереву воистину впечатляет, стоит только задуматься о самой эстетике помещения. И все же, красота помещений, само собой, не главное украшение здесь. На белоснежных стенах размещены картины — большие, маленькие, широкие и узкие, яркие и тёмные — и все, несомненно, бесконечно красивые. Если оказаться в таком заведении совершенно одному, то можно даже подумать, что все происходящее вокруг — волшебный сон, в котором, если коснешься картины, несомненно перенесешься в другие миры, особенные и невероятные. В картинной галерее было бы несложно выпасть из реальности, погрузиться в прострацию собственных дум, засмотревшись на случайную картину, однако посетители, шагавшие туда-сюда меж комнат, не позволяли полноценно окунуться в бескрайний океан собственных мыслей. В прочем, это и не плохо, да и сами люди прекрасно дополняли эстетику: мужчины, примерившие на себя классические костюмы с разнообразными галстуками и дамы, нарядившиеся в прекрасные платья, казались частью всеобщего искусства, что концентрировалось здесь сейчас. Не смотря на большое количество людей, здесь было довольно тихо: никто не позволял себе вести себя неподобающе в таком храме искусства, а если кто-то вел себя слишком шумно, его тут же одергивали, и привычная тишина вновь возвращалась. Фёдор приехал в Петербург полгода назад, дабы получить свою первую профессию. Однако обучение вовсе не прельщало его: родители сочли необходимым отправить сына в инженерное училище и уже сейчас парень отчетливо понимал, что инженерия — совершенно не его. Достоевского тянуло к искусству, его будоражили мысли о поэзии, писательстве, но совершенно недавно он открыл для себя новый мир творчества: в этой галерее, например, Федора видали ни раз и успели даже запомнить, ведь бывал он здесь чуть ли не каждые выходные. В субботние дни здесь проходили особые выставки и встречи с современными художниками, чьи работы были представлены одном из залов. Сейчас, пройдя достаточное количество комнат, Фёдор присел на скамейках в одной из них. Пожалуй, идея поставить диванчики и скамейки в некоторых комнатах — отличная идея, ведь, не смотря на всё изящество, ноги устают от бесконечной ходьбы, так что возможность присесть да перевести дух очень даже кстати. В этом зале, к удовольствию нелюдимого парня, сейчас почти не было людей, а группы туристов, гуляющих вместе с гидом, как раз уже прошла дальше и едва ли вернется сюда. Вздохнув и поёжившись — как же, все-таки, холодно в этой галерее! — Федор поднял взгляд, рассматривая картину внимательным взором и о чем-то задумался теперь, изучая, кажется, каждый мазок масляной краски. Картина сочетала в себе яркие и темные краски, сама по себе была контрастной и, что уж скрывать, довольно-таки необычной. Картина вызывала, неясно отчего, довольно малое внимание посетителей, и мало кто оставался напротив нее надолго, предпочитая продолжить свое небольшое путешествие. Фёдор же решил изучить картину детальнее, тем более вышло так, что он сел как раз, напротив. Немного поразмыслив, Достоевский начал понимать, отчего картина не вызывает такой же интерес, как пейзажи и портреты, размещенные рядом с ней. Другие картины, скорее, были эстетикой и не несли в себе скрытой смысловой нагрузки, но эта картина имела в себе подтекст, о котором нужно было подумать. Люди, кажется, пришли сюда скорее отдохнуть и погрузиться в мир красоты, и не были склонны думать о высоких смыслах — по крайней мере, не сейчас. На картине был изображён человек — вернее, только лишь его силуэт, серый и словно слепленный из чего-то вроде глины. Человек этот держался за голову и, хоть лицо его не было прорисовано нарочно, можно было догадаться, будто бы он кричит. В голове же, вместо привычной всем макушки и копны волос, зияла черная, даже буроватая дыра — причем, выглядела она так, словно образовалась в результате взрыва внутри черепной коробки — и из головы вылетали белоснежные голуби, чьи крылья, однако, оказались испачканы кровью. Интереса добавляла и та деталь, что волосы, оставшиеся вокруг раскола, всем своим видом напоминали гнездо, взъерошенное и неровное, но, однако же, довольно крепкое и казалось, что каждая прядь — на самом деле острая ветвь, что вот-вот поранит кожу и вцепится в неё, погрязнув так крепко, что возможности избавиться от нее уже не будет. Внезапный шум и смех донёсся до ушей Достоевского и вырвал его из мыслей, и он интуитивно повел взглядом в сторону источника беспорядка, ожидая, что сейчас кто-то из смотрителей сделает замечание нарушителю тишины. Однако, веселый смех продолжался, и Федор был вынужден обернуться, дабы посмотреть внимательнее, кто и почему нарушает его комфорт. Источником излишнего веселья оказался паренёк, на вид — сверстник самого Феди, хоть и немного выше. Светлые волосы, взъерошенные, как воробьиные перья после дождя, были сплетены в косу. Одеяние несколько отличалось от того, что Достоевский привык видеть вокруг себя — вообще, и сам Фёдор несколько отступил от канонов классики, предпочитая темным классическим костюмам полностью белый наряд: белые брюки, белая рубашка с фиолетовой подшивкой и высокие коричнево-буроватые сапоги выделялись на фоне одежд других джентльменов, но, конечно, был куда более уместным, нежели одеяние, выбранное этим юношей. В прочем, если присмотреться, то нельзя сказать, что «в таком виде появляться в галерее — срам», потому как, не смотря на индивидуальность одежды, она всё-таки имела в себе явные следы классики. Однако больше всего остального привлекало именно поведение неизвестного: он шутил и что-то показывал старой смотрительнице, а та, вместо того, чтобы грозно шикнуть на парнишку, лишь неловко улыбалась и бесшумно хихикала, прикрывая ладонью рот. Неизвестный же, кажется, ощутив на себе пристальный — и, нет смысла утаивать, — осуждающий взор, обернулся, смотря единственным видимым глазом в ответ. И для чего один глаз закрывать своеобразной повязкой в виде игральной карты? В прочем, должно быть, это не дело Фёдора, и он, понимая это, поспешил возвратить свой собственный взгляд к заинтересовавшей картине. Но, кажется, опоздал, ведь в следующую секунду черно-белая фигура, с минуту назад шутящая перед пожилой смотрительницей, мелькнула перед глазами и плюхнулась рядом, немало удивляя Федора подобной наглостью и бестактностью. -Вижу, тебя зацепила эта картина? Голос, громкий и звонкий сам по себе, разразил тишину, о которой Достоевский теперь мог и не мечтать, и Фёдору, воспитанному культурным человеком, пришлось неохотно ответить кивком. -Она довольно красивая сама по себе, — внезапно пояснил Фёдор, на что незнакомец только хмыкнул, пробормотав что-то о «неискреннем комментарии, сказанном наотмашь», но Достоевский, то ли действительно не расслышав, то ли игнорируя намеренно, добавил, — мне нравится смысл, заложенный в неё. Он довольно необычный, однако же, имеет место быть. Художник хорошо передал своё видение освобождения. Незнакомец, отчего-то очень походивший на фокусника, глядел на Фёдора теперь удивленно и восторженно, попутно снимая повязку и теперь, кажется, позволяя рассмотреть свои глаза разного цвета, что могло как раз-таки оказаться причиной, по которой он носил эту странную повязку. Достоевский глянул в лицо неизвестного, не совсем понимая такого его удивления, и сам немного удивленно приподнял бровь, требуя объяснений этим странным эмоциям. -Ты… попал в самую суть. Свобода достигается лишь тогда, когда человек свободен своими помыслами, когда прутья золоченной клетки не сковывают его сознания… Ты подметил абсолютно верно, приятель, — незнакомец говорил довольно странно, однако, Фёдор прекрасно понимал, о чем идет речь и что имеет ввиду этот парень, — скажи свое имя? -Фёдор Достоевский. А Вы? -Николай Гоголь! Федя, хоть и догадался уже по пламенной речи нового знакомого, все равно удивился тому, что его догадки оказались верны. Он обратил внимание на автора картины и сейчас услышал имя художника из его же уст. Выходит, ему выпала возможность поговорить с художником лично, и это даже приятно радовало, хоть Николай и оказался довольно шумной личностью, коей совершенно неведома субординация. За пару часов разговора Фёдор понял, что для Николая тема свободы не просто одна из мимолетных мыслей, но, можно даже сказать, некий смысл жизни, к коему он стремится и о котором любит рассказать, если видит положительный отклик. Взгляды Гоголя напоминали Достоевскому о философском учении Ницше. «Это сильная личность, не признающая мораль, построенную на послушании» — так бы Федор описал своего нового знакомого словами известного философа и, в прочем, оказался бы абсолютно прав, пусть сам Гоголь не сказать, что был увлечен темой философии. На улицу уже опустилась первая тень и белые точки, именуемые звездами, медленно заполняли стремительно темнеющее пространство. Достоевский порядком вымотался, ведь импульсивный художник, хоть и оказался личностью интересной, всё равно был непривычно активным для спокойного Федора. Достоевский вздохнул, подтягивая мех плаща поближе к собственной шее, и в целом укутываясь посильнее в попытках укрыться от вечерней прохлады. -Федя-я, почему ты не подождал меня? — уже знакомый звонкий голос слышится за спиной и Достоевский, пусть не оборачивается, но замедляется, позволяя художнику догнать его и сравняться, после чего они идут уже шаг в шаг. -А должен был? -Конечно! Коля хохочет, а Фёдор понятия не имеет, как так случилось, что он нарвался на огромное внимание со стороны парнишки. В прочем, пускай: уже завтра они не увидятся. То ли им было по пути, то ли, по неясной причине, Гоголь решил сопровождать Фёдора до самого его дома, но пути не расходились и вскоре Достоевский остановился у общежития, кидая взор на собеседника и позволяя себе едва видную улыбку. -Что ж, теперь я вынужден распрощаться с Вами. -Здесь? Ты что же, на инженера учишься? А так и не скажешь! Мне до нынешней минуты казалось, что ты какой-нибудь писатель или что-то вроде! Федор приподнял брови, удивляясь немало, ведь о своем увлечении литературой он не упоминал, но льстило то, что от него веет чем-то писательским, раз уж сам Гоголь это подметил. Стало, наверное, даже тоскливо, ведь променять инженерию на литературу было тайным и, похоже, несбыточным желанием Достоевского. -Доброй ночи, Николай. Был рад познакомиться. * * * На этом небольшое знакомство Фёдора и Николая должно было подойти к концу. По крайней мере, так считал Федя, но у художника, очевидно, были несколько иные планы. Сперва Коля приходил к инженерному училищу в абсолютно случайные будние деньки, очень странно выслеживая Достоевского и привлекая к себе внимание активной жестикуляцией и звонким зовом, отчего проигнорировать и сбежать в уютную комнату не получалось. Чуть позднее Гоголь приметил, что его новый друг, — опять же, о дружбе заявил сам Коля, а Фёдор попросту не стал спорить, — каждую субботу ходит в ту же галерею, где случилось знакомство, и, к тому же, в одно и то же время покидает свое общежитие, поэтому приучился приходить сюда же в девять утра, дабы перехватить Федю, выходящего в пять минут десятого на улицу. Мало того, Николай умудрялся ворчать, что выходит Достоевский в галерею слишком рано и в выходной день можно было бы поспать хотя бы до двенадцати, на что сам Фёдор, спокойно идя по заученному направлению, каждый раз отвечал одно: галерея открывается в десять, а за час как раз можно до нее дойти. Неделя за неделей субботний сценарий повторялся и Фёдор, не привыкший к наличию у себя в окружении друзей, успел даже привыкнуть. Да и, кто бы не привык, когда на протяжении пяти месяцев этот самый друг караулит его у общежития и сопровождает в течение всего дня, разбавляя идиллию дворца искусства бесконечной болтовнёй и дурачествами. Нельзя не отметить, что Достоевский успел к этому привыкнуть и уже не обращал особого внимания на шум со стороны Коли. Преодолевая несколько ступеней и, наконец, покидая галерею в один из субботних дней, Достоевский остановился, дожидаясь Гоголя, чтобы, как обычно, пойти вместе, как вдруг Коля заговорил за его спиной — и как он там оказался, интересно? — совершенно внезапно, но по-прежнему задорно. -Федь! Может быть, сегодня пойдем ко мне? В ответ на такое предложение Достоевский бросил удивленно-вопросительный взгляд, вполне ожидаемый, и Гоголь поспешил пояснить: -Я живу совершенно один и в последнее время, ты же знаешь, мне совершенно не хочется рисовать, хотя раньше я делал это целыми днями! Что правда, то правда — Федор из бесконечной болтовни уловил для себя, что с кистью в руках Коля проводит большую часть своего времени, но уже на протяжении месяца, а то и более того, картины абсолютно не получалось, да и концентрация внимания совершенно сошла на «нет», что немало тяготило Гоголя. И все же, отсутствие вдохновения Достоевский никак не мог связать с необходимостью идти в незнакомый дом, поэтому Коле пришлось пояснять ещё: -Из-за того, что мне нечего делать, становится очень скучно и одиноко, мне это не нравится! Было видно, что Гоголю не особенно хочется признавать свое одиночество, однако он все же сказал это, теперь ожидающе взирая на Фёдора, который теперь был вынужден принять решение и огласить его прямо сейчас. В прочем, на удивление, ждать долго не пришлось и Достоевский кивнул, прикрыв глаза и безмолвно соглашаясь на предложение. Николай засиял, очевидно радуясь, ведь, если честно, он почти не ждал, что друг согласится на ночевку. -Тогда идём! — и, ухватив Федю за руку, Николай повел его по новому маршруту, по всей видимости к своему дому. Прямо сейчас Достоевский стал понимать, что, если они действительно идут к Гоголю, то он живет в совершенно противоположной от училища стороне. Но почему тогда Коля сопровождал его до самого общежития?.. Достоевский изучающе глянул на приятеля, на что тот улыбчиво глянул в ответ. -Что такое, Федюшка? -Нет, ничего. Не переживай. Оказалось, что живёт художник совсем недалеко от галереи и, как подтвердилось, попросту сопровождал Федора до его общежития ради греющих душу разговоров. Еще, как выяснилось, у Коли довольно уютная квартирка на пятом этаже, доставшаяся художнику от ныне покойной бабушки. В доме пахло красками, древесиной и какими-то сладкими цветами, аромат которых приятно щекотал ноздри. В целом, здесь довольно уютно: скатерть с подсолнухами на круглом столике, фоторамки с неизвестными Феде людьми, плюшевый пёс на диванчике, укрытый клетчатым пледом. Одна из комнат, как пояснил сам Коля — для «творения», другая — спальня. Кухня, туалет и ванная. Вот и всё. Фёдор мельком осмотрелся, после чего был утянут пить чай с овсяным печеньем, ароматным и свежим: нужно будет обязательно узнать, где Коля его покупает, и взять себе немного. После небольшого отдыха, Гоголь вдруг сам подал голос, предложив идею, о которой сам Достоевский едва ли поимел бы наглость спросить: -Хочешь, покажу тебе свою незаконченную работу? Может, получится даже что-то добавить…- Дважды спрашивать не нужно, Фёдор с интересом согласился, отмечая в мыслях, что всегда желал увидеть «обратную сторону» создания картин. В творческой комнатке царил самый настоящий творческий беспорядок, который, очевидно, устраивал Колю, да и имел свою удивительную атмосферу, что несомненно пришлось по душе и Достоевскому: небольшой уютный диванчик стоял у стены, накрытый пледом, видимо, чтобы не запачкать сам диван краской во время отдыха здесь, возле окна ютился стол, стояли разные коробки, баночки с кистями, тумбочка с красками и палитрой, а в центре комнаты, прямо под лампой, висящей прямо на проводе и горящей привычным желтым светом, стоял мольберт с той самой незаконченной работой. Сама по себе работа была довольно-таки мрачной: темно-синий фон и снизу — черной краской — нарисованы треугольные ели, расположенные на холмах. Темной ночи, изображенной на холсте, очевидно не хватало чего-то и это было очевидно. Коля вытянул стул из-за стола, усаживаясь на него и кивая в сторону дивана. -Садись, только плед откинь, а то пойдешь потом, как произведение искусства — весь в краске. У себя дома Гоголь был, на удивление, в разы спокойнее, но все равно его задорный дух ощущался в голосе и жестах. Он взглянул на картину, очевидно, думая о том, что можно добавить к ней, и вскоре кисть погрузилась в красную краску, и Фёдор устремил взор на холст, наблюдая и пытаясь прикинуть, куда же здесь пойдет красная краска и для чего. Коля небрежно мазнул кистью по центру изображенного небосвода, потом ещё и ещё, рисуя нечто похожее на алую звезду — неаккуратную, однако, словно светящуюся и чем-то даже напоминающую силуэт человека, если присмотреться. Достоевский молчал, наблюдая за процессом написания, возможно, нового шедевра и стараясь не отвлекать, но тишину прервал сам Гоголь: -А почему ты учишься на инженера, Федь? По тебе так и не скажешь, что ты прямо-таки горишь этой профессией! Федор, вообще-то, не очень любил эту тему, но Гоголь, как ни странно, вновь попал в самую суть. Едва ли он об этом догадался путем логики и наблюдений, скорее, он просто чувствовал от Фёдора интерес к другому. -Это не мой выбор, а решение родителей, считающих, что данная профессия принесет мне прибыль и успешную жизнь. -Во-от как… а ты бы кем хотел быть? Нет, не отвечай! Я сам угадаю! Хм… Медиком? Федор промолчал, приподняв бровь и явно ожидая, что, Коля пояснит логику своего решения и Коля, встретив такой недоуменный взгляд, захохотал: -Тебе бы, думаю, очень пошло быть каким-нибудь писателем. -Что ж, не могу не согласиться, ты прав. Но, к сожалению, мои родители подобного интереса к литературе не оценят. Голос Федора звучал мрачно, хоть и абсолютно спокойно вместе с этим. Гоголь нахмурился и отвернулся от работы, глядя теперь на друга: -И что же, по повелению родителей ты откажешься от творчества, чтобы всю оставшуюся жизнь заниматься тем, что не вызывает ни капли интереса? Федор промолчал, смотря куда-то в пол, а после улыбнулся, согласно кивая: -Я понимаю, к чему ты клонишь. Ты прав. Коля внимательно зыркнул на друга и улыбнулся, хихикая: -Вот так бы сразу! А то, ишь! С этими словами Гоголь взмахивает рукой, в которой до сей поры держал кисть, и капля краски, преодолевая небольшое расстояние, попадает аккурат в щеку Достоевского, отчего тот даже удивленно дернулся, никак не ожидавши ощутить прохладу краски на своей коже. Гоголь, кажется, и сам удивился и ойкнул, сразу поднимаясь и подскакивая, звонко успокаивая, что «сейчас сотрет, пока не высохло», а Достоевский лишь спокойно сидит, пока пальцы, — между прочим, очень теплые, — елозят по его щеке в попытках оттереть краску, словно сам Федя вытереться не мог бы. Коля, благо, скоро отстранился, смотря на результат своих стараний и отмечая, что, вместо того, чтобы краску оттереть, он попросту её размазал. -Ну… Знаешь, тебе даже идёт. На цветочек похоже. Хочешь, разрисую тебя, словно цветочную поляну? Коля хихикает, собираясь уже подняться и все-таки поискать салфетки, а Фёдор, поднимая на него взгляд, чуть склоняет голову вбок, отвечая кратким «давай». Гоголь возвращает взор на друга, удивленно хлопая глазами на Достоевского, но тот, по всей видимости, не шутит. В прочем, пока обладатель аметистовых омутов не передумал, Коля подсел обратно, начиная расстегивать чужую рубашку с неким волнением, а Федор, когда ловкие пальцы художника справились с рядом пуговиц, стянул с себя мешающий творчеству элемент одежды и откидывая пока на спинку дивана. Сообща они расправились и с брюками, после чего Фёдор уже сам стянул носки, аккуратно их складывая. Нижнее белье осталось на Достоевском, ведь вряд ли кисть Николая заберется так далеко. В прочем, следуя такой же логике можно было оставить штаны и носки, однако снять их было, скорее, инициативой Гоголя, да и не хотелось, чтобы на одежде остались пятна. Из тех же соображений одежду решили переместить на стул и, наконец, когда краски и кисти были готовы, Фёдор прилёг на диван по указанию товарища, открывая блаженный вид на собственное тело, которому предстояло выступать в роли холста этой ночью. Одна рука разместилась под головой Достоевского, в то время как вторую он хотел было разместить на живот или грудь, но Николай этого не позволил. Подцепив чужую руку, он направил ее выше, располагая над головой Феди и оставляя его теперь совершенно открытым. Фёдор и раньше вызывал волнение в душе Коли, нашедшего понимание в этом человеке, но сейчас что-то определенно новое мелькнуло в груди. Сам же Достоевский был, скорее, самую малость смущен пристальным взглядом, коим художник награждает его уже минуту, а то и больше. Наконец, немного придя в чувства, Гоголь берет немного краски, смешивает её на палитре, создавая нежно-розовый оттенок и первый раз прикасается к груди Феди, проводя по ней и вырисовывая первый лепесток. За ним добавился еще один — еще и еще, и вскоре первая роза красовалась в самом центре груди. Следующий такой же цветок красовался чуть левее. Влажная кисть плавно тянется по бледноватой коже, оставляя за собой прохладный розовый след, после чего самый кончик кисти обводит сосок вокруг, рождая на чужой груди новый лепесточек. Федор выдыхает сдавленно, будто до этого он задержал дыхание, а Коля заметил, как соски на чужой груди затвердели, стали чуть красноватыми и, похоже, требовали к себе особого внимания. Гоголя такой вид заметно будоражил, да и сам Достоевский не мог оставаться равнодушным к подобной ласкающей разрисовке. Вскоре цветы покрывали всю грудь и теперь коля перебрался на живот, ведя темно-зеленую полосу от груди вниз. Федор же, ощущая, как прохладная влажная кисть опускается до живота, касаясь самого низа, невольно шумно выдыхает, поздно подмечая, что такой его вздох скорее походит на стон. Замечает это не только он, ведь Коля, сперва замирая, демонстративно ухмыляется и нарочно начинает водить кистью внизу живота. Влажный кончик кисти пробегается по талии, скользит вдоль нижнего ребра, после чего Николай отмечает, что дыхание Достоевского значительно учащается. -Федя… -М?.. Достоевский взглянул в глаза Николая, покусывая губу от волнения, и это стало последней каплей. Поцелуи в шею и редкие, но яркие засосы рассыпались по шее и груди Достоевского лепестками, которые ни один художник не сумел бы изобразить так, как это сделал Николай. Мягкие губы касаются удивительно теплой кожи, отчего она незамедлительно покрывается мурашками, и оставляют после себя влажный след, который тут же обжигается разгоряченным дыханием художника. Фёдор, понимая, что кисти и краски сегодня белокурому парнишке уже не понадобятся, наконец позволяет себе обнять его за шею, попутно жмурясь от ощущений и запрокидывая голову назад, тем самым открывая еще больше пространства для поцелуев и ласк, которые Гоголь активно ему дарил. Однако, и этого становится мало, и Коля опускается ниже, касаясь губами все еще твердого и, к счастью, не расписанного соска, целует его нежно, обводя вокруг влажным горячим языком, прикусывает легонько, оттягивая на себя и тут же отпускает, зализывая раскрасневшуюся бусинку. Дыхание становится неровным и будто бы судорожным, и Федор, прикусив губу вновь, тянется к рубашке Коли, расстегивая её и проводя теперь по обнаженной его груди слегка прохладными пальцами. Гоголь, понимая сей жест как «добро» на продолжение, опускается ниже, осыпая лаской живот и случайно пачкая свои губы краской слизывая её в тот же момент, не смотря на её очевидную горечь. Фёдор согнул ногу в колене, выдыхая томно и отворачивая голову, однако Коля, совершенно этим недовольный, прикусил парня за ляжку легонько, вновь обращая внимание на себя. Алые «лепестки» теперь распространились и по бедрам, заставляя Достоевского временами подёргиваться и дышать учащенно. Гоголь теперь притянул Федора ближе к себе, прижимаясь и пачкаясь краской, смазывая цветы на чужом теле, и усаживает старшего на свои колени. Федя уместил руки на плечах Коли, сжимая их чуть и ощущая теперь, как чужие пальцы гуляют по спине, оглаживая ее и словно нарочно гуляя вдоль позвоночника, отчего всё тело цепенеет. Художник снова целует шею, поднимаясь выше и теперь проводит языком по уху, прикусывает мочку, оттягивая ее немного и Достоевский, перехватив настроение своего искусителя, наконец целует в ответ, касаясь губами сперва щёк, но после опускаясь на плечи и шею. Обкусанные ногти царапают чужую спину сквозь рубашку и Коля наконец снимает ее, обнажая вид на прекрасное тело. Фёдор, выдохнув шумно, тянет руки к ширинке Гоголя, расстегивая её. -Федя, погоди немного. Отрываться друг от друга не хотелось, однако Достоевский все же позволил Коле встать и отойти к тумбе и взять оттуда лубрикант, а вместе с ним и презерватив и, при виде этого, что-то внутри Федора невольно обрывается, но он успокаивает себя следом, глубоко вздыхая. Коля подходит к дивану, попутно стягивая с себя штаны и притягивает Фёдора к себе, мягко касаясь его губ своими. Аметистовые глаза сперва распахиваются, но после закрываются вовсе и Достоевский отвечает на поцелуй — неумело, ведь получить такой опыт раньше ему не удавалось, однако Николай быстро берет все в свои руки, сплетаясь языками ловко и уверенно. Тревожно, или, скорее — волнительно, отчего Федор, с одной стороны, желает спрятаться от новых, непонятных ощущений и чувств, но с другой то неизвестное, что творится в его душе сейчас, заставляет, напротив, прижиматься ближе, млеть от каждого касания, тянуться за новыми поцелуями и ласками, немо требовать больше внимания и внутренне ликовать, когда сей каприз выполняется белокурым художником, ставшим ключом в мир новых ощущений. Очередной поцелуй со стороны Николая и Федор сам тянется ближе, углубляется, решив, что будет глупостью избежать столь новую череду ощущений, и вдруг ощущает теплые пальцы меж своих ягодиц. Это напрягает, однако Гоголь, удивительно хорошо чувствующий своего партнера, мягко поглаживает его бедро другой ладошкой, успокаивая. Пальцы точно чем-то смочены, и Федору даже не хотелось думать, когда Николай успел открыть смазку. Он постарался расслабиться, ощущая, как его невинную неприкосновенность нарушают самым наглым образом. Он тихо вздыхает и испускает рваный стон, пока Гоголь с ним то, о чем Федор и подумать никогда не мог. Как и не мог допустить мысли о том, что подобное действо ему может быть по душе: однако, по истечении времени, он поймал себя на мысли, что так оно и есть. -Не вздумай сделать мне больно. Коля кивает на предупреждение Федора и невинно целует его щеку, после чего чуть отрывается, дабы вскрыть упаковку презерватива. Резинка натягивается на орган и Достоевский вздыхает шумно, касаясь кончиками пальцев головки члена и проводя ими ниже, вдоль основания органа, как бы оглаживая и примеряясь. Темноволосый считает разумным приподняться, что и делает, позволяя Гоголю продолжать. И он продолжает. Федора окутывает тревога, когда он ощущает орган возле своих ягодиц. Сомнения забираются в голову, однако они быстро уходят прочь, когда он ощущает тепло породнившегося человека. Неприятные ощущения компенсировались лаской и заботой, которой Коля одаривал его, осыпая поцелуями. Достоевский полностью поддался действиям партнера, и тот помогал ему действовать дальше, двигая его бедра и двигаясь самостоятельно. Жар казался невозможным и даже Федор, что вечно мерзнет, алел и горел изнутри. Удовольствие от движений появлялось резкими вспышками, выбивая стоны из уст обоих. Хотелось еще и еще, но терпеть больше не было возможно: тело Федора дрожит, а Николай ощущает приятный щекотный комок внизу живота. Кульминация не заставила долго ждать и оба парня легли, оставшись абсолютно без сил. Достоевский, будучи не привыкшим к подобным нагрузкам, быстро впал в забвение, удивительно мирно, даже как-то по-детски невинно посапывая на груди Гоголя. В то же время последний еще некоторое время прижимал к себе партнера, поглаживал его по голове, перебирая его тёмные локоны. Позднее утро встретило белокурого художника солнечными бликами, попадающими на лицо и мешающие окунуться в сладкую дрему вновь. Гоголь поерзал и перевернулся на другой бок, ощущая, как рука касается своего обнаженного живота. Голый? Память стремительно вернулась с осознанием и Коля приподнялся на локтях, не замечая рядом с собой парня, пришедшего к нему в гости вчера. Его одежды тоже не было, а вот одежда Коли была аккуратно сложена на стул, который расположился теперь рядом с диванчиком. Гоголь сел на диване, неспешно одеваясь и выходя из мастерской комнаты. -Федь?.. Фёдор? Николай прошелся по всему дому и, к своему разочарованию, убедился в том, что тот, с кем они были столь близки еще вчера, сейчас отчего-то его покинул. Нет. Нет, так быть не должно, они обязаны поговорить. Он схватил телефон, ища нужный контакт, но ответа не получил и укусил губу, нервничая и пробуя снова. Нет ответа… Наскоро приняв душ, — и отметив при том, что Федор тоже был здесь, — Гоголь словно вылетел из подъезда, следуя по уже знакомому маршруту. Общага. Тут же, рядом — училище. Судя по времени, он должен быть там… Гоголь забегает в здание, однако просто зайти туда — было бы слишком просто. Охранник, словно стена, встал перед блондином, скрестив руки и смерив его изучающим взором. -Ты не учишься тут, раньше я тебя не видел. Посторонним вход воспрещен, видишь? — и мужчина указывает на табличку, где написано все то же самое, что он и сказал. -Пропустите, пожалуйста! Я ищу своего… своего друга! Он учится тут! Охранник буркнул что-то про то, что училище — не место для дружеских встреч и стал выпихивать Гоголя. На шум выбежала молоденькая девушка, которая, судя по всему, работает здесь преподавателем. Но Николай не обращал на нее внимания, продолжая причитать. -Его зовут Федор Достоевский! Может, если вы его знаете, так хотя бы позовете? -Не знаю я Федоров Достоевских, шуруй отсюда. Девушка кашлянула, заставляя и охранника, и Колю, затормозить и замереть. Она подошла, смерив обоих взором и, нахмурившись, взглянула сперва на охранника, а затем на виновника сия шума. -Прекратите шуметь, вас слышит весь первый этаж, — Она грозно глянула на Гоголя, когда тот захотел возразить, — А Федор… Сегодня утром он прибежал, опоздав на пары, и забрал свои документы, сказав, что бросает обучение. Не понимаю его поступка, был ведь лучшим студентом! В любом случае, здесь Феди нет. Можете спросить о нем в общежитии, быть может, он еще не покинул комнату. Девушка хотела сказать еще что-то, однако Коля, кратко кинув слова благодарности, ринулся к общежитию. Только бы успеть. Только бы он был там. Хотя бы поговорить, хотя бы увидеть! Двери в общагу распахиваются с мерзким скрипом. Старушка-вахтерша подняла взгляд на посетителя, терпеливо дождалась его, изучая. -Федор Достоевский — он еще не уехал? Не знаете? Я могу с ним поговорить? Женщина улыбнулась и мотнула головой. -Он уже час, как уехал, собрав свои вещи. Выглядел очень взволнованным, торопился. А Вы…? -Я. Я его друг. Он просто резко сбежал от меня, из училища… и отсюда. -Друг? Странно, я так часто видела, как ты выжидаешь его и как он возвращается после счастливым… Я думала, вы…- она улыбнулась, но помотала головой, поднявшись из-за стола и подойдя к Коле, — Федечка такой мальчишка хороший. Порядочный, послушный, вежливый, в комнате всегда порядок поддерживал. Ты, как его встретишь, от меня привет передавай. -А не знаете, куда он мог уехать? Но женщина пожала плечами, и Гоголь чуть ли не взвыл, но заставил себя сдержаться, поблагодарить милую женщину и снова рвануться в поиски. Почему все случилось именно так? Почему Федор поступил с ним так жестоко, уйдя и даже не оставив записки? Хоть что-то? Почему так резко ушел, бросив даже учебу ради этого? Улица, как на зло, словно давила на переживания Коли. Хмурое небо надвигалось и, казалось, еще немного и эти темно-серые тучи обрушатся на землю ледяным ливнем. А ведь Федору такая погода нравилась… Николай не спеша брел по улице в сторону галереи. В душе летали и кричали вороны, царапающие своими крыльями и когтистыми лапами все самое сокровенное. Хотелось сжаться в маленький комочек, закричать, заплакать, рвануться куда угодно и прийти к человеку, который манил к себе особенно сильно. Вместе с разрушающим изнутри чувством грудную клетку вдруг сковало опустошение и мрак, царивший на небосводе, словно переполнял теперь эту пустоту, отравляя каждую клеточку тела изнутри. Гоголь, вечный лучик радости и веселья, сейчас был более хмурым, чем каждая из туч на небосводе. Он сел на скамейку, добравшись до галереи, и подтянул к себе свои ноги, обняв их. Почему же, все-таки, Федор просто сбежал? Быть может, он не хотел такой близости? Так почему не сказал? А, может, Достоевскому просто стало мерзко? Или надоело…? Страшные и отвратительные мысли кружились в голове, и одна была хуже другой. Хотелось плакать и, погода, словно услышав это желание, подыграла. Первая холодная капля ударилась в затылок, за ней последовала вторая, третья, и крупный холодный дождь рухнул с неба. И Коля, нашедший утешение в дожде, уткнулся лицом в колени. Его плечи задрожали, и едва ли то было из-за холода: но причина этой дрожи была сокрыта и смешана с каплями дождя. Не хотелось видеть этот свет, не хотелось чувствовать все это. Отвращение к самому себе сковало изнутри: и какой черт дернул его, Гоголя, приставать к недотроге-Федору? Кто его за язык тянул, когда он предложил столь пошлую глупость, как рисование на обнаженном теле? Немудрено, что Федор решил уйти. Немудрено, что и до этого люди, едва появившиеся в его жизни, не выдерживали суматошного характера и сбегали. И неудивительно, что… -Не замерз, Коль? Слова, словно ток, прошлись по всему телу и заставили душу болезненно, испуганно и облегченно сжаться. Гоголь поднял взгляд, ощущая, что холодные капли больше не падают на него. Он увидел зонт, а под ним знакомые черты лица. Федор был непоколебим внешне, но в его глазах виднелось беспокойство. Он открыл рот, чтобы сказать еще что-то, но, прежде чем успел это сделать, оказался в крепких объятиях художника. Причем, столь внезапных объятиях, что зонт, выпав из рук, перевернулся и упал в лужу, сделавшись корабликом. Федор охнул и приобнял Николая, мягко поглаживая его по голове и следом получая еще более крепкие объятия. Будто белокурый боялся, что, если отпустит — потеряет вновь. Быть может, так оно и было. -Если мы продолжим так стоять под дождем, заболеем оба. Ты, к тому же, весь мокрый. Гоголь лишь теперь осмелился отстраниться и схватил зонт, отряхнув его и вновь подняв над головами. Тысяча вопросов крутилось в его глазах и Федор, чувствуя неловкость, потупил взгляд и переложил сумку с вещами из одной руки в другую. -Я отчислился. -Знаю… Уже знаю. Федор недоуменно взглянул на Колю, но тот, казалось, вот-вот снова заплачет, и, чтобы скрыть это, он спрятал лицо, вновь обняв Достоевского и уткувшись в шею. -Общежитие для меня теперь закрыто, а родители домой ни за что не пустят, если узнают, так что… -Можешь пожить у меня! Я… Я буду рад, и честно, больше не…! -Именно об этом я хотел попросить. Гоголь замолчал. Он отстранился, чуть опухшими глазами глядя на Федора. Сглотнул. -Почему ты так резко ушел? Почему не отвечал на телефон? Почему… -Меня приняли на литфак, — снова спокойный голос, однако Федор явно был счастлив сообщить это, но продолжил пояснять следом, — А телефон разрядился, я ведь, уйдя к тебе, не взял с собой зарядку. Гоголь вздохнул, посмеиваясь. Сколько себе накрутил, а оказалось все так просто. Он обнимает Федю крепче, целует в щеку, снова обнимает. -Я рад, что ты решился обустроить действительно свое место в этой жизни. Ты умница, Дост-кун! — Он отстранился, выцепил из рук Феди сумку с вещами, отмечая, насколько холодные руки у парня. И, мягко улыбнувшись, взял под локоть, снова одаряя поцелуем, вызвавшим милый румянец на полюбившихся щечках. -Пойдем домой, Федя. -Мгм, пойдем.