Без слов

Неспособность выразить собственные чувства? Лицо Маки, задумчивое и серьёзное, и взгляд, направленный в одну точку выдавали её озабоченность чем-то, затихший Панда, сидящий на диване, тоже беспокоился, но они могли сказать, сформулировать из слов предложения, а из предложений целый текст со структурой и смыслом. Они говорили звонкими и тихими, грубыми и ласковыми голосами, смеялись и кричали, позволяя нахлынувшим эмоциям вырваться наружу, раствориться в воздухе и исчезнуть, чтобы тело снова почувствовало привычную лёгкость и свежесть. Они не носили в себе тяжесть, находили способы избавиться от неё и продолжали улыбаться, смело шагая в будущее, но почему ему так трудно? Потому что он не может говорить? Шагая по лужам, он ощущал впитанную в кроссовки воду, слышал неприятное хлюпание под ногами и пытался перестать думать. Спрятанные в карманы толстовки пальцы перебирали мягкую ткань — он волновался. Спустя долгое количество времени после принятия своей особенности, Инумаки вновь вернулся к тому, с чего когда-то начинал. Дождь не прекращал идти. Тёмные тучи, повисшие над головой, иногда позволяли солнцу напомнить о существовании, пропускали сквозь себя лучи, порождали яркую радугу, но в ней не было никакого смысла. Смысла вообще ни в чем никогда не было. Он остановился у парка и осмотрелся — вокруг ни души. Люди, испугавшись дождя, спрятались в зданиях или под козырьками, изредка виднелись прозрачные зонтики, но только он, не боясь промокнуть насквозь, стоял посреди пустой местности и ничего не испытывал. Просто капли грязной воды. Ничего необычного. Инумаки опустился на мокрые качели и стал медленно раскачиваться. Влажная под ногами земля скользила, параллельные прямые от его кроссовок становились всё длиннее, и ему было плевать на то, что белая подошва потеряла изначальный вид, что его толстовка прилипала к телу, а волосы — к лицу. Ему так становилось легче. Без слов. Просто сидя в уединении, когда весь город прятался от пасмурной погоды, он не чувствовал себя лишним. Природа вокруг молчала. Как и он. Он вжал голову в плечи и вздрогнул. Скрип качелей, шелест золотых верхушек деревьев, разбивающиеся обо асфальт капли дождя — Инумаки стал частью городского пейзажа. Незаметного, совсем маленького его фрагмента, но такого же значительного, как и всё остальное. Так каково это говорить? Рассказывать о прошедшем дне, делиться впечатлениями или переживаниями, имея в запасе неограниченное количество всевозможных слов, свободно выражая то, что так долго покоится внутри него, поэтому, избавься от этого, он перестанет быть самим собой. Инумаки поднял голову к небу и чуть не потерял равновесие. Он даже ахнуть не мог от неожиданности. Ему хотелось закричать. Во всё горло, со всей дури, чтобы сорвать голос, но наконец-то освободиться от удушающего чувства. Он жаждал сказать всё, начиная от тёплых и приятных чувств и заканчивая банальной покупкой еды в магазине, где не приходилось бы объяснять жестами продавцу то, что именно ему нужно. Глупо и бессмысленно. Ему никогда не заговорить. Его чувства никогда не исчезнут. Он резко опустил ноги на землю, оставляя в грязи под собой две полосы, и остановил качели. Привычный скрип уступил тишине. Инумаки медленно побрёл в сторону храма, надеясь… На что? Найти там ответы? Если вопросов нет. А люди ведь ещё умудрялись молчать. Держать в себе, специально скапливать негатив и усложнять себе жизнь. Глупые. Инумаки остановился на ступенях храма и взглянул на плывущий по дрожащей водной глади осенний лист. Просто довериться течению? — Не стойте под дождем! — пожилой настоятель храма вышел из дверей и уставился на него мягким взглядом. Он жестом пригласил пройти его внутрь. — Сушёный тунец. — Что, простите? Инумаки ничего не ответил. Просто «тунец» и всё.