Тёмная ночь.

Был уже глубокий тёмный вечер. В окнах дома напротив всё меньше света, силуэтов и движений людей в спальнях и гостиных, всё меньше возни на кухнях и других комнатах. Голоса, пение птиц, лай собак и звуки дня стихают и на место этого приходит спокойная тишина и тихое звучание радио рядом. Это умиротворение, было столь важным сейчас и Вильгельм, не заметив, задумывается в этом моменте... Разные мысли о философских вопросах, воспоминания сменяют друг друга, не давая обращать внимание на происходящее. Но вырывает его из своих дум стук чашки с чаем об стол и лязганье ложки. Поднимая голову, он видит взгляд алых глаз, направленных на него. - О чём задумался? - говорит Гриша, садясь напротив и беря свою чашку чая, делает глоток приятной для Григория жидкости. Виля до сих пор не понимает, как он пьёт этот чифирь без сахара, он же невкусный... - Да так... Не особо важно. – по примеру Гриши Вильгельм берёт свою порцию чая и греет свои вечно холодные руки. Забивать тому голову своими думами Виля не решается и оставляет свои размышления на следующий раз, всё-таки знает в какую прострацию это вводит Гришу. Спустя пару секунд он медленно пьёт чай и берёт марципан из коробки. Наступила снова тишина, но не была она неуютной или неловкой. Было лишь чувство успокоения и тепла в столь безмятежном вечере в компании друг друга. Одна песня сменяется за другой, они тихо пьют чай, наслаждаясь этим мимолётным мгновением. Заиграла отдалённо знакомая песня и вдруг Гриша непонятно зачем встаёт. Остаётся лишь смотреть с непониманием в глазах на то, как он подходит к нему. - Как вам идея станцевать со мной? – он накланяется и протягивает руку в пригласительном жесте. - Ты же понимаешь, что я.. – не успевает Вильгельм договорить о том, что он не может танцевать как, его подхватывают и прижимают к себе. - Не переживай, уж я как-нибудь тебя удержу. Держись покрепче.

Темная ночь, только пули свистят по степи,

Только ветер гудит в проводах, тускло звезды мерцают.

Они кружили по кухне в своём никому не известном темпе. Гриша переставлял ноги как-то по-своему, и Вильгельм не узнаёт ни один вальс, которых он за свою долгую жизнь знает достаточно много, но... Важно ли это сейчас? Думаю нет. Пока его так нежно и ласково прижимают к себе и тихо напевают песню, звучащую из радио ему ничего уже не важно. Не важны почти неподвижные ноги, не важны шрамы Гриши, из-за которых он чувствует стыд, не важны душевные терзания, последствие войны, психологические проблемы... Всё это сейчас неважно пока они лишь кружатся в вальсе и в теплоте друг друга на своей скромной кухне в Волгограде.

В темную ночь ты, любимая, знаю, не спишь,

И у детской кроватки тайком ты слезу утираешь.

Слышно неразборчивое пение Гриши на ухо, стук его сердца что столь близко сейчас. Он чувствует, как Гриша расслаблен, как он в полном спокойствие кружит их по кухне, стараясь ничего не задеть, как старается крепко и нежно прижимать Вильгельма к себе. Это всё отдаёт такой любовью и теплотой, но заслуживает ли он этого...?

Как я люблю глубину твоих ласковых глаз,

«...- то были два пустых бордовых болота, затягивающие далеко вглубь себя. Мне казалось, будто смерть дышит мне в лицо.» Воспоминания тридцатилетней давности начинают всплывать в голове... Тогда глаза Гриши были страшнее любого другого кошмара, они его пугали, преследовали в беспокойных ночах, он боялся его и цвета крови радужки, что напоминала кровь, красную армию и нарукавную повязку со свастикой. Сейчас же поднимая взгляд он видит лишь кирпичные глаза, наполненные любовью и с отражением самого себя.

Как я хочу к ним прижаться сейчас губами!

Они смотрят на друг друга с таким упоением. Нет прежнего страха, тревоги и постоянного чувства опасности, нет кошмаров, видений. Есть лишь взгляд полный ласки и тёплых чувств, и он готов отдавать всем тем же лишь бы на него продолжали так нежно смотреть, лишь бы он был рядом.

Темная ночь разделяет, любимая, нас,

И тревожная, черная степь пролегла между нами.

«Я просыпался посреди ночи и не мог двинуться, видя перед собой две кровавые бездны и огромную черную фигуру» Воспоминания словно шторм настигали его. В тех старых своих записях он и не мог подумать, что спустя три десятилетия этот человек не будет снится в кошмарах, а будет оттуда вытаскивать и успокаивать в тревожные ночи. Он не знал тогда что и сам будет спасать из воспоминаний прошлого и утешать после ужасных сновидений как тогда он записал «монстра-рефаима».

Верю в тебя, в дорогую подругу мою,

Эта вера от пули меня темной ночью хранила...

Раны прошлого, как и физические, так и психологические постепенно заживают. Может, на этот процесс и уйдут десятилетия, века, но рано или поздно Гришу отпустит от этой войны, а пока Вильгельм может лишь успокаивать после очередного сна, приступа и пить чай вечером на кухне, забывая о завтрашних делах и скучных серых будней, наполненных отчётами, работой и воспоминаниями. Хоть так он может искупить вину перед ним за всё случившееся...

Радостно мне, я спокоен в смертельном бою,

Знаю встретишь с любовью меня, что б со мной ни случилось.

«Они хотели, чтобы я унижался. Чтобы пал ниц и молил прощения. Но я достаточно унижался, ежедневно надевая форму национал-социалиста. Я уже был посрамлен своей страной. Мои доселе спящие достоинство и гордость встали комом в горле.» Что тогда что и сейчас «Мне не нужно их прощение». Он не считает себя виновным, он не хотел и не желал этой войны, ему противно от тех идей, он был против, но он ничего не сделал. Но мог ли он хоть что-то сделать...? Сейчас об этом уже поздно думать.

Смерть не страшна, с ней не раз мы встречались в степи.

Вот и сейчас надо мною она кружится.

«... но в груди засело очень странное чувство. Записывая сейчас, я вспомнил, что подобное чувство называют стыд.» Единственный человек, перед которым он испытывал вину и стыд это тот, кто сейчас прижимал его к себе, тихо напевал песню и с любовью смотрел в его янтарные глаза. Он никогда не сможет избавится от этого противного чувство засевшего в душе, но он может тихо быть рядом и помогать выбраться из того кошмара прошлого.

Ты меня ждешь и у детской кроватки не спишь,

И поэтому знаю: со мной ничего не случится!

Прошлое остаётся в прошлом, в старых записях, в воспоминаниях, а сейчас лишь они, маленькая кухня, остывающий чай, коробка марципана, тихое радио с песней и импровизированный вальс. Песня начинает подходить к концу и танец замедлятся. Они смотрят на друг друга с нежностью и прижимаются друг другу. Прошлое невозможно исправить, но они могут идти дальше вместе в неспешном вальсе...