киты плывут по небу, пленённые сиянием северным

Если в небе искрятся всполохи Северного сияния — жди беды. Где-нибудь на берег выбросятся киты. Как объясняют учёные, северное сияние расцвечивает небо после солнечных вспышек. Оно — видимый их эффект. Но есть и невидимые — солнечные вспышки сотрясают магнитное поле нашей планеты, а ещë и искажают его — сдвигают магнитные силовые линии. Сдвиги могут достигать 460 километров. Вот они-то и путают китов, которые ориентируются на местности по магнитному полю. Киты плывут не по заданному изначально направлению. (с)

×××

      Все люди деструктивны. Все — без исключения.       Это отличие расы людской от животных — одно из немногих, но всë же. Животные не способны на саморазрушение хотя бы из-за одной причины: инстинкты у них — чистый абсолют. А человеку же они не нужны, потому что имеется разум. Имеются чувства. Имеются понятия. У людей есть душа. И чего им на самом деле не хватает?       Если смотреть с точки зрения Вселенской Справедливости — то всё у людей есть, всё у них в достатке. Но вот есть два огромных проëба, которые нужно сравнять с постулатами, если хочешь жить и понимать: мир не живёт по принципу Справедливости, а высшая человеческая раса поколениями любит страдать хуйнёй — это у них практически по наследству передаётся от предков.       Просто люди — редкостные твари. Не довольствуются тем, что они имеют. А имеют они шансы, возможности, способности, амбиции, ценности — имеют тысячи и миллион, могут использовать шансы в любую секунду, если только захотят. Мир вокруг пестрит ими практически до рези на сетчатке, но никто не хочет этого осознавать. И всегда всем людям мало, мало, мало. Поэтому они не создания, а твари — страшные, грязные, зажравшиеся, жадные.       Ран ненавидел жадных людей до желчной плёнки на языке. Его воротило от одного трезвого осознания того, что люди могут иметь крышу над головой, каждый день принимать пищу и ложиться в чистую постель спать — и одновременно с этим создавать себе внутренние проблемы, жаловаться на скуку, лицемерно страдать угрызениями какой-то совести и из принципа «нехуй делать» придумывать себе травмы. Такие бесхвостые обезьяны даже хуже животных.       Иногда Рану кажется, что он сбежал из цирка уродов ещё в детстве, просто не помнил этого — настолько не понимать мир, окружающий его, было ненормально, неправильно, что-то сродни врождённому дефекту. В голове, конечно — внешне старший Хайтани уродом не был и не считал себя таковым. Но его внутренний изъян всё равно отталкивал людей даже сильнее, чем отталкивают грязные волосы и нестриженные ногти — не потому, что его было видно, а потому, что он дефект этот не скрывал. На самой влажной поверхности его глаз дрожала, лихорадочно блестя, тень безумия, которая щедро плескалась по всей мякоти радужки; будто его зрачки — это бесконечно сочащаяся чернилами жажды чёрная дыра. Она не только изрыгает тьму, но и всасывает людей. Заставляет терять себя в Ране. Пустота в нём присутствовала всегда, с самого рождения. Нашла пристанище в смоляных каплях и навеки в них поселилась.       Сколько таких людей оставили свои души гнить в нём за эти двадцать шесть лет?       Если бы он жил в Средневековье, его бы без заминки окрестили «Собирателем душ». Дрожали бы при виде его, бились в агонии от страха и ужаса, но ни за что не убили бы. Потому что знали: даже после смерти Ран не даст им жить. Легче подождать, когда он сдохнет сам и наконец начнёт корчиться в агонии на просторах адской свистопляски.       Когда Риндо ещё в юности со смехом рассказывал байки, вьющиеся угольным дымом вокруг его имени, старший Хайтани задумчиво жевал фильтр сигареты губами, мрачно размышляя о том, что эти люди даже в чём-то правы. Потому что если его убьют — Риндо станет палачом тех убийц. И дело с концом.       Гниль чужих душ собиралась в нём по вязким и густым каплям. Постепенно закупоривала горло. И пропорционально с этим внутри росла Пустота. Жадно поглощала всё — мимолëтные интересы, чувства к другим людям, увлечения и даже ненависть. Её бездонная пасть оставляла после себя абсолютное ничего — практически также, как в пустыне, только одна была аберрация: во внутренней персональной пустоши Рана не было даже песка.       Пустота отчётливо почувствовалась после того убийства. Когда ему пришлось выкрасть деньги. Когда пришлось убить за них. Когда пришлось понимать: убивать ради того, чтобы выжить — не жестокость. Жестокость Ран тоже ненавидел. Она была стезëй слабых людей. Но он был садистом. Ему откровенно нравилось наблюдать за тем, как жертва мечется в агонии боли. И старший Хайтани не считал это жестокостью, он считал это силой. Потому что под его взглядом корчились отбросы, а не слабаки. Последняя шваль, насквозь пропитавшаяся вонью падали и гнили. Слабые люди — они немного другие. Тонкая грань между грязью и слабостью была. Практически не отличить их друг от друга, но Ран это делать умел.       Слабые люди никогда не переступят допустимую черту. Они будут жестоки до определённой точки невозврата. Дальше если переступят — то станут жалким мусором. Такая вот грань. Абсолютная противоположность тому, что есть сила.       Сила — это способность управлять другими людьми. Именно управлять, а не манипулировать, просить или приказывать. Сказать слово — и знать, что ему внимут. Ударить — и знать, что в ответ не будет ничего, кроме страха и уважения. По своей собственной воле они будут это делать. И у Хайтани такая сила была — поэтому он ей пользовался. Люди слепо следовали за ним, словно безмозглые мотыльки, бьющиеся о стекло уличного фонаря глубокой ночью. Сами, по своему собственному желанию. Конечно же, жалели об этом позже, но...       Уйти не имели права — навечно застревали между щербатыми кристалликами глаз Рана либо просто падали в бездну его зрачков. Отдавали души. Подноготная проста до смешного.       Ему нравилось это чувство власти и контроля относительно недолго. Его затем снова поглотила Пустота. Только вот почему-то до гниющих изнутри чужих душ она так и не добралась, а Хайтани рад бы от них избавиться, потому что порой ему вообще не дышалось — но даже тогда Ран не жаловался и не искал повод для саморазрушения. Но Пустота поселилась в груди, крепко щупальцами обвила грудную клетку, засела там тихо.       И Ран онемел — до определённого момента.       Человек — он как зеркало, как стекло. Дотронься — пойдут трещины. А из них начнёт сочиться густая свёртывающаяся кровь. По каплям вниз медленно стекать будет. Ран кровоточит так всю свою жизнь. Привык уже — поэтому мажет кровь по губам, и вкус железа ему по нраву. Перебивает горечь, которую он чувствует всегда, когда видит людей.       Такая ненависть к людям — практически патология, хроническая хромота сознания словно. Он не понимает их. Не принимает. Чувство эмпатии в нём испарилось под жаром тяжёлой перьевой подушки, которой его душили в колонии. Под иглой тату-машинки, когда половину тела украсила татуировка. И первое, и второе — неизлечимо. Если только лазерами выжечь, никак иначе.       Но шрамы-то всë равно останутся.

×××

      — И почему ты нас ненавидишь?       Лëгкий ветер уносит пепел на своих ладонях. Ими же гладит лицо сидящей на серебряном песке девушки. Поза лотоса. Голову чуть наклонила, подставляясь морскому дыханию. Шея у неё тонкая, с выступающими сухожилиями и дельтой венки извилистой на самом сгибе, практически прозрачная. Голова покрыта ёжиком тёмных волос. Кожа бледная. Тени вокруг глаз и носа склубились. Ран поморщился недовольно. Снова затягивается неспешно и также выпускает дым. Между губами совсем тонкая щелка. Просачивается сигаретный дым поэтому мягко, практически лениво, рваными тонкими перьями.       Нас. Не их.       — Потому что им всегда всего мало, — глухим голосом отвечает Ран. В горле у него першит, словно стеклянную крошку щедро насыпали, в глазах темнеет из-за чрезмерно напряжённых мышц глаз. Изо всех сил он выглядывается в горизонт, словно там вот-вот появится существо, которое либо спасёт этот мир, либо его разрушит. А он непременно хочет стать свидетелем этого.       — Например? — не отстаёт девушка.       Взгляд его упирается в её глаза. Ясные. Чистые. Глубокие. Единственное, что осталось от прежней Карай в первозданном своём виде. Искры печали на самой поверхности зрачка, неподдельный интерес чуть глубже. Ран бы рад списать этот интерес под слово «любовь», но ему кажется, что Карай его не любит, хоть и стала его женой. И не отрицает этой иллюзии. Или он просто не умеет видеть правду. Или это Карай слишком хорошо притворяется. Он сам носится с ней, потому что хочет этого тоже сам. Потому что рядом с ней он не чувствует себя уродливым. Рядом с ней Ран настоящий до самого позвоночника. И Пустота её не поглотила — потому что у самой внутри такая же. И этого вполне достаточно. Он никогда и не просил любить себя. Лишь принимать.       И Карай отлично справилась с этой задачей.       — Например, еда. Невкусный рис. Острый имбирь. Солёная рыба. Пресный соус. Имея всё это, люди способны жаловаться на отсутствие еды. Хотя у многих нет даже этого.       Ран знает, что такое голод. Любая мелочь, доставшаяся из мусорки на улице или найденная на земле жалкая йена — всё это имело значение для их животов. Не съешь что-нибудь, пусть даже несоленый рис — целый день будешь вариться в адском котле голода. Без еды нет сил, нет энергии, нет жизни. Поэтому он избивал и крал. Практически как животное, но был им Ран не до конца. Потому что он умел ценить то, что имел, пусть даже это что-то было лишь куском засохшего хлеба.       Еда — жизнь. Живот — жизнь. Борьба — жизнь.       — Ты ограничиваешься малой кровью, — недовольно говорит Карай, устраивая острый подбородок на острых коленках. — Почему не скажешь мне всю правду?       — Я никогда не говорил. И сейчас не скажу, — он качает головой, не глядя на неё.       Еë янтарные глаза опасно суживаются, как у разъярëнной кошки. Тонкие багровые губы плотно сжимаются в кровяную нить.       Аракава обещала быть рядом и принимать его, но она не обещала быть доброй. Не давала обещания, что не сделает ему больно.       — Тогда и ты не проси меня о доверии.       И делает. Он морщится, словно его прошило статическим током. Вздыхает и заканчивает сигарету одним сильным движением по камням. Её мажет пеплом, как и мужчину сейчас. Как тогда, несколько месяцев назад. Алкоголь тогда знатно помутнил рассудок, но он помнил отчётливо: что целовал её жарко и жадно, прижимая к себе. Вдыхал её запах — слабый, нежный, кремовый. Насаживал на себя сильными уверенными движениями. Губами и языком рисовал узоры любви на коже и одевал в неё. Ластился, как бездомный продрогший котёнок. И просил:       — Верь мне, Карай.       Она тогда ничего не ответила. И сейчас не может.       — У меня есть причины не говорить, ты же знаешь это и без меня.       — Ран, — её голос становится усталым. Она редко называла его по имени. Даже во время любви не выкрикивала и не стонала. Даже во время особенно хорошего настроения не произносила. Даже во время разговора не использовала. А сейчас говорит. И убивает его медленно. — Я умираю. Ты можешь рассказать мне всё. Напоследок.       — И смысл? Будто тебе станет легче, если вдруг перед смертью покопаешься в моём грязном белье. Хочется познать новые истины? — едко спрашивает он, злобно глядя в пространство. — Об этом я и говорю тебе, Карай. Людям всегда мало.       — А тебе? Тебе достаточно? — девушка поворачивается к нему корпусом и слабо пытается доползти до Рана по песку. Получается плохо. Она может только сидеть и говорить. Самостоятельно передвигаться уже не в её силах, даже ползком. От бессильной злобы на янтарные глаза наворачиваются слёзы — Ран знает, что она долго их сдерживает, потому что с недавних пор стала чрезмерно чувствительной ко всему, — и дрожью заходятся тонкие плечи. Крупные капли текут по лицу жидкой солью. Они не опалят её серую кожу, но вот его сердце — уж точно.       — Мне достаточно, — он садится перед ней и притягивает к своему телу. По сравнению с ним она — песчинка. Крохотная, тонкая, хрупкая. Самое тонкое стекло на свете. Он тронул её — и она пошла трещинами. Только вместо крови идут слёзы.       — Даже моей нелюбви? — её нос сильно вжимается в его шею. Губы где-то возле яремной впадины. Щекотят. Греют. Совсем несильно.       Но Рану не до этого. Её вопрос не вызывает в нём раздражения, а только въедливую тоску. Пустота и её не съедает почему-то. А так хочется, чтобы съела. Чтобы не чувствовать то, что он чувствует сейчас.       — Ты мне ничем не обязана, Карай, — отвечает он чуть погодя. — Мне хватает того, что ты даёшь.       — Но этого же недостаточно! — кричит она неожиданно, резко отсраняясь от него — упирается ладонями в широкую грудь и пальцами слушает стук его израненного сердца. Её лицо искажается болью и ничем не разбавленным страхом. — Ты можешь хотя бы на секунду перестать лгать и наконец сказать — ты хочешь большего. Твои принципы сейчас не к месту.       — Если я от них откажусь, то стану мусором, — Ран широко обводит её плечи, останавливает ладони на острых локтях. Пытается притянуть к себе, но Аракава упрямо качает головой. Не поддаётся. Не хочет поддаваться. Но она на грани — босыми ногами на раскалённый уголь. — И я не лгу.       Лицо Аракавы расходится морщинками неверия.       — Лжëшь. Твоя Пустота внутри — это и есть твоя ложь. Ты чувствуешь её постоянно как раз таки из-за этого. Потому что постоянно лжëшь самому себе. И твои ориентиры точно такие же.       — Не нужно говорить о том, чего не знаешь, — рявкнул он ей в лицо, избегая растерянного взгляда янтарных глаз-стëклышек. Из них до сих пор по каплям стекали слёзы. — Не думай, что я не знаю ценности тому, что имею. Когда-то мне пришлось убить за деньги. Мне приходилось драться за обычную еду. Мне приходилось.       — Но речь не об этом, Ран, — зашипела Карай. — Речь о твоей больной одержимости. Ты придумал себе какие-то лживые понятия и постоянно следуешь им, считая правдой. Если бы ты изначально не делил мир на белое и чёрное, этой Пустоты внутри тебя не было.       Порыв ветра поднял край её хлопкового сарафана. Ран видел её синяки, её тонкую сухую кожу. И только сейчас до конца осознал: ей недолго осталось. Сердце словно сжали в тисках. Давление неожиданно поднялось, в голову ударил поток крови. Он задыхался тихо, пока смотрел в её смоляные глаза — и вяз в них все сильнее. И даже Пустота не смогла бы затащить его обратно. Аракава сглотнула и начала тараторить, пытаясь высказать всё, что в ней сидело, пока есть возможность:       — Ты путаешься в себе и своих мыслях, Ран. Ты не до конца понимаешь, о чём говоришь и как думаешь. Ты даже не противоречишь самому себе, а гораздо хуже — просто ищешь себе оправдания, подстраиваешь обстоятельства под самого себя. И если бы ты их не искал, то был бы по-настоящему сильным. А сейчас ты — лишь подобие сильного человека. И твои глаза... они выдают твою слабость. Ты ещё не до конца разобрался в себе. Ты ребёнок, Ран. Недолюбленный мальчик. Но ты знаешь, что такое ценить то, что имеешь. Ты не жадный, а требовательный. Я понимаю это, но ты не должен лгать себе. Иначе...       Он не дал ей договорить — губами прижался к её рту, скользнул языком внутрь. Ей было тяжело целоваться, поэтому они ограничивались лишь небольшими чмоками. Но сейчас Ран хотел это сделать. Чтобы заткнулась. И чтобы почувствовать её снова. Раньше они могли целоваться часами. Иногда нежно. Иногда страстно. Иногда лениво, разбавляя вином. И каждый момент Хайтани ценил. Ещё до известия о её раке, до химиотерапии, до свадьбы и тусклой жизни возле моря выженной под поцелуями Солнца киноленты — он знал: такие моменты необходимо держать в сердце. Необходимо запоминать, пусть даже Карай или он превратятся в прах. Один всё равно уйдёт когда-нибудь — раньше и сделает больно.       Сейчас даже самый идеальный момент. Самый лучший — один из его жизни точно.       — Ты не передумала высказываться? — поинтересовался он, глядя на то, как тяжело хватает губами воздух Аракава, сжимая руки на его плечах. Когда она открыла глаза, в них стояли слёзы.       — Смешно тебе, да? — зашипела она обиженно. Две капли покатались по впалым щекам. Как матовый жемчуг. Ран где-то слышал легенду о русалке или нимфе, которая плакала — и её слёзы превращались в самый ценный жемчуг. — Я лишь хотела исповедоваться перед смертью. Ты вообще меня не слушаешь.       — Я слушаю тебя, Карай, — Ран улыбнулся лениво и прошептал: — Но мне не кажется, что я тот человек, которому нужно говорить такое. Можно я тебя ещё раз поцелую, если мне не понравится твой тон?       — Как будто мой запрет тебя остановит.       Выплëвывает это с горечью.       — Остановит. Когда я брал тебя насильно? А ты неблагодарная, оказывается.       — Просто кто-то уж слишком много себе позволяет, — девушка разводит ноги шире, обнимая ими его спину, садится на его бёдра — теперь она чуть выше, — холодными ладонями за шею хватается, утыкается лоб в лоб и разглядывает его красивое, но усталое лицо. Закрывает ладонью фиалковые глаза. — Слишком ярко, Ран. Я боюсь застрять. Не хочу уйти в Пустоту. Пусть даже в её лице — ты сам.       — Я не понимаю, о чём ты, Карай. Перед смертью тебе открываются новые границы?       Девушка коротко засмеялась.       — Думаю, да. Или я слишком хорошо тебя изучила.       — «Изучила»? — выгнул бровь Ран. — Звучит как реклама на сайте пор...       Теперь поцеловала она. Тягуче, медленно, сладко. Ран начал плавиться от неожиданно нежных губ, от этих лаковых ладоней, от этих мягких кошачьих движений. Он практически заурчал, но Карай вовремя отвернулась. Влажными губами по его щеке, куда-то в угол челюсти носом, пальцами в короткие чёрные волосы. Потом отстранилась. Проложила ладонь на левую сторону его груди. Снова бешено колотится его сердце. Одновременно с её. И каждый удар — отчёт до её смерти.       — Поэтому здесь, — женская ладонь сильнее надавила на грудь, — у тебя вырисовываются свои собственные ценности и установки, которыми ты самостоятельно измеряешь правильность своей жизни, Ран. Это те ориентиры, опираясь на которые ты можешь выбирать направление своего движения — ты учитываешь и непредсказуемость жизни, но не лишаешься своей способности уничтожить Пустоту. Потому что она — часть тебя. И если тебе это удастся, то ничего больше не будет тебя волновать, потому что появляется шанс прожить действительно свою правду. Ни я, ни Риндо, ни вообще весь мир. Но ты другой. Ты человек, привыкший считать себя жертвой влияния других людей и несправедливых обстоятельств. Поэтому тебе сложно жить и уничтожить свою Пустоту, или хотя бы заполнить её. Вместо этого она сама тебя сжирает. Ты неправ, Ран. Потому что свои ориентиры ты распространяешь на всех без разбора. Ты сбиваешь других людей с заданного направления. И себя тоже. Своим обманом.       Деньги Ран тогда выудил обманом. Жил обманом. Верил в ложь. Говорил ложь. Выдавал её за правду. И даже своей Карай он лгал. И не видел дальше собственного носа. А она всё видела. Всё знала. Всё чувствовала. И говорит это ему только сейчас — когда киты и дельфины уже валятся на берег. Оказывается, животные тоже склонны к деструкции. Иначе как объяснить их самоубийство? Изменение магнитного поля Земли?       Да. Но Ран вновь солжëт. Поэтому киты вывалятся не на берег. Они упадут в небо, плавать меж облаками в искрах Северного сияния. С ними и Карай будет — после смерти.       — Если бы ты тогда отдал за меня долг, я бы влюбилась в тебя без памяти, — тихо зашептала девушка ему в ухо. Её голос дрожал. Ткань его простой голубой рубашки неожиданно пропиталась влагой. Она снова плакала. — Я хотела спать с тобой просто так, а не за деньги. Я ждала, что ты вызвалишь меня из этого Ада, хоть и не имела на это права, как и на то, чтобы говорить тебе сейчас эти жестокие вещи. Но я скажу, иначе умру с сожалением в сердце. После смерти не смогу быть полностью на небе, потому что невысказанное будет тянуть в мир живых.       Киты падают в небо, пленённые сиянием Северным. Плывут с облаками наперегонки. И песнь их летит наперегонки со Смертью.       Карай сильно страдала. А Ран был труслив. Вовсе не силён, каким он себе казался. Боялся, что если выплатит за неё — Карай просто скажет простое человеческое «спасибо» и уйдёт в светлое будущее. Жить новой жизнью — жизнью, в котором отголоскам прошлого не будет места. Не будет его. А держать её рядом с собой насильно он не сможет — это услада слабых людей. Навязанная любовь ему не нужна, его тошнит от этого. Ему нужна любовь чистая, искренняя, целебная. Которую ему могла бы подарить его жена — если бы он был смелее.       Сила — это когда ты можешь рассказать близкому о том, что творится внутри тебя. Это когда ты не бежишь от самого себя. В этом и было его главное отличие от Карай — она была сильнее. Потому что говорила раньше и говорит сейчас. Не бежит. Не прячется. А он...       Просто лжёт.       — Я всегда ждала тебя, Ран. Мне было нечего предложить, только саму себя и свою любовь, которую ты так хотел. Но я сужу о любви не по словам, а по поступкам. И даже если ты не выплатил тогда... Сейчас же я с тобой. Неужели ты думаешь, что я ушла бы от тебя, если бы ты отдал тот долг?       — Я думал так, Карай.       Ему было страшно. Сколько времени он так потерял? Сколько они потеряли мгновений любви? Ему стало плохо. Пустота отступила назад — теперь тоска жадно вгрызалась в его грудь, тесня всё остальное.       — Иногда мы так много чувствуем всего и сразу, что зачастую путаемся в чувствах и их истинности. Я говорила, что не люблю тебя, чтобы наказать. А на самом деле обожаю до помутнения в рассудке. Сейчас я слишком слаба, я не способна уже осознавать всё и решать за нас обоих, душа моя. Сейчас уже слишком поздно. Может, я люблю тебя даже сильнее, чем ты меня.       Рваное дыхание ознаменовало его поражение. Судорожный всхлип — гвозди в гроб его гнилостно-мерзких рассуждений об этом мире. Он был неправ. Он хочет и имеет право на то, чтобы просить большее. Всегда имел право.       Здесь и сейчас он понимает одну простую истину, которая приходит только тогда, когда наконец учишься понимать других людей: жизнь, полная страданий, не делает тебя и твои взгляды правыми. Всё в этом мире относительно. Все имеют право быть слабыми, быть трусливыми, быть сильными. Все имеют право на ошибку.       Все имеют право на то, чтобы просто — жить. По-своему.       Но Пустота внутри него потихоньку не рассасывается, как он этого ожидал. Застрявшие комом души одна за другой не покидают его тело, оставляя лишь собственную. В груди не становится тесно от любви.       И осознания скорого конца.       Пустота осталась. Это лишь его ложь рассеялась по ветру. Он взглянул наверх, на небо. Облака причудливыми формами плыли по серому небу. Огромные, клубистые, пышные. Медленно, не торопясь.       Как киты. Совсем скоро разнесётся из песнь по ветру, достигая человеческих сердец.       Человеку свойственна Пустота. Она есть у каждого. Каждый с ней борется так, как может — кто-то заводит новые отношения, кто-то устраивается на новую работу, кто-то переезжает. Пытается заполнить её чем-то новым, но не знает: лишь стояние на месте — это истинное развитие себя и верный способ борьбы с Пустотой. Да будут поцелованы, Кьеркегор, руки твои.       Яркие краски новой реальности предательски бледнеют со временем, и зияющие просветы холодной пустоты цинично портят всю прекрасную картину жизни, вызывая беспокойство, тревогу, вечную нервозность и даже панику.       Именно поэтому необходимо стоять на месте — и набраться наконец смелости, чтобы заглянуть этой Пустоте в глаза. Заглянуть в то, что намного больше нас — но не факт, что оно будет сильнее.       Пустота — это свойство человека, она всегда была, есть — но не будет, если научиться иметь с ней дело. Если заглянуть внутрь, попытаться выдержать её гнёт.       Первое, что ощутит каждый осмелившийся туда взглянуть — это ничем не разбавленный ужас и страх от ощущения собственной ничтожности: будет казаться, что ты вот-вот исчезнешь. Старательно сотканное Эго просто растворится в этом гигантском и неподконтрольном человеку Ничто. А потерять самого себя — это как кит, выбросившийся на берег.       Самоубийство.       Но если человек выдерживает направленный на него взгляд бескрайней Бездны, если не убегает и не прячется за иллюзии и галлюцинации лжи, которые старательно навевает мозг, парализованый страхом, а остаётся в этом страшном контакте, то драгоценные дары Пустоты становятся доступны ему.       И вдруг человек обнаруживает, что в этой Пустоте, кроме него самого, нет ничего. И никогда не было.       — Я не хочу, чтобы ты умирала, Карай.       Хотеть — не значит получить. Одна из многих истин, которые пришлось принимать и понимать ещё в детстве.       — Это означает, что ты любишь меня?       Она хрипло рассмеялась, касаясь его носа своим. Прильнула, греясь. Она была холодной в последнее время. Как ледышка. Студеная океаническая вода — но внутри у неё горел огонь жизни. Если бы опухоль не ела её мозг, она стала бы хорошей матерью. Она всегда была сильным человеком, ласковой девушкой, страстной любовницей, преданной женой. За все эти коротких четыре года она была его напарницей, другом, любимой. Так много и так мало одновременно. Так хорошо и так больно.       Аракава была права — иногда люди чувствуют столько много разом, что не могут отличить любовь от ненависти.       — Это означает, что я люблю тебя, Карай.       Шумело море. Кричали чайки. Игриво ветер лизал слившиеся в поцелуе тела. Песок серебрился. Шуршал. Целовал ступни ласково. По небу плыли киты, прямо на северо-восток. Туда, где сияние Северное сбивало их с пути. Которое пленило своей красотой и недоступностью. Которое убивало.       — Мы все когда-нибудь умрём, правда же?..       Ран будет часто вспоминать эти мгновения. Чувств будет изнутри так много, что он перестанет их различать. Но его Пустота больше не росла и не поглощала образ Карай и любовь к ней. Она постепенно исчезала, по крупицам. Всё же, Боги на Небе не глупые: они не просто так сталкивают людей друг с другом. Они знают, что они могут научить друг друга чему-то вместо них.       Ран будет часто вспоминать об этом. Без рыданий и отчаяния, а с тихой грустью. Смирением. Ветер будет дуть на северо-восток. Киты, пленённые сиянием Северным, медленно поплывут по небу. Ран будет смотреть на небо и видеть плывущих по нему китов.       И знать, что где-то среди них — его Карай.