Наркотик

В особняке не горел больше свет, не раздражал телевизор и совсем не стучали две подошвы о паркет. Никто не точил лезвия, мерзко шкрябая то ли по точильному камню, то ли по затылку. Пропали крупные складки с покрывала, грязные тарелки из раковины и тоненькие черные полосочки с наволочки. Ты сидишь за столом, вроде, как обычно, но так только на вид. А что на деле? Улыбаешься, смеёшься нервно и запиваешь это дело красным полусухим. Хотя, какое же это красное полусухое, если голимый спирт с виноградным уксусом? Сам себе в голове отмахиваешься — без разницы. А накануне ему рассказывал, как ты, вообще-то, разборчив и брезглив в выпивке. Не иначе как сомелье и гурман, а теперь глотаешь что-то кислотно-терпкое, спизженное из супермаркета, только бы было. Ты уже пьян, а потому защитная реакция твоя тает на глазах, стекает по лицу и падает куда-то, наверное, на пол. Тебе до сих пор страшно показать хоть каплю причастности к событиям собственной жизни, но ты резко вспоминаешь что, вообще-то, рядом с тобой никого нет. Не то что посочувствовать, а даже осудить вопиюще некому. Тебе хочется рыдать, как маленькому идиоту, от обиды. Стол не пустует, как это часто бывает. Нет, не бывает, а бывало. Что на нём обычно было из вещей? Чашка кофе, черного, как его очи. Книжка по-толще и как можно менее содержательная, дабы беспрепятственно вслушиваться в бредни, которые он рассказывал, когда бесцеремонно и с душой падал на твою кровать прямо в кедах. От него и появлялись крупные складки. Ты сидел боком к постели и наблюдать мог только силуэт, ёрзающий по драгоценному шелковому покрывалу. А он, вдруг эмоционально выкрикивающий полнейший безвкусный абсурд, поворачивался на бок, к тебе лицом. И ты на него все ещё не смотрел, но знал, что по итогу на подушке появятся черные полосочки и ты будешь отстирывать их на руках проклятым хозяйственным мылом. А как он говорил! Радио не нужно было с таким, как он. Руками взмахивал, тараторил хуже репортёров на новостных каналах, с темы на тему прыгал и голоса чужие парадировал, как пересмешник. И ты порой случайно встречался с ним взглядом во время такого рассказа и больше не мог его отвести, потому что бездонные глазницы могли ловить тебя даже без зрачков. Твой интерес сразу раскрывался с потрохами, разоблачался, будто голый. И он все дразнил тебя этим любопытством. Ты же Бог, все таки, но такое тебе огромное дело до смертных страстей, что ты даже наклоняешься ближе, только бы не пропустить ни слова. Он-то не знал, что дело не в том что он говорит, а как говорит. Так живо, оригинально и попросту уникально. Найтмер ещё никого так не слушал и больше не послушает. Сейчас на твоём столе хаос, Армагеддон, войны и групповое порно. И пепельница, в которую ты по неловкости залез локтем и со злости перевернул. И осколки бутылки в луже собственного содержимого, хорошо, что в маленьком объеме. Красные «Мальборо» утонули в той же луже и больше не тлели от твоей красивой железной зажигалки. От спичек, кстати, тоже. Так что, курил ты другую пачку, чудом уцелевшую в кармане. Как всегда вальяжно, но агрессивнее нормы, откинул крышку зажигалки, подставил под скромный огонек сигарету, с щелчком опрокинул верхушку обратно. Огонек тухнет, и ты вместе с ним, когда закрываешь глаза и глубоко-глубоко тянешь внутрь. Дым упирается и ты его отпускаешь. К потолку плывет серое облачко, но умирает, так и не добравшись. А ведь это он научил тебя курить. Ты не понимал кайфа, а он дымил на каждом углу. Ты выгнонял его на крыльцо, а он послушно стоял там и жался от холода, напоминая тебе средневековую портовую шлюху в чулках у кабака. Они тоже мёрзли от морского ветра и сырости, но курить каждые пол часа не переставали. Ты их жертвенности ради папироски не понимал, как не понимал и совсем не средневекового, совсем не портового, совсем не шлюху его. И ты спросил, а он превратил это в очередную свою балладу, оду сигаретам. Он почему-то так интимно протянул тебе свою табачную палочку, чтобы ты вдохнул по глубже, а следом ещё и воздухом затянул по его совету, что ты согласился. Один перекур, второй, третий. И вот вы уже курите лёжа в твоей постели, а пепел падает на твои тапки. Смысла ты так и не понял, но это было очень приятно. Курил он чаще всего после секса, когда только-только мог вновь дышать. Видимо, чтобы в очередной раз потерять эту способность. А до того он вдыхал с перебоями, скомкано и рвано, с чувством и неясным очарованием. Порой вообще не дышал, когда ты мог почувствовать изнутри его пульсирующие судороги и натянутые до предела псевдо-мышцы. А если он выдыхал, то будто громким шепотом, кипятком по позвоночнику, выплескивая на твое шестое чувство нечто такое… Ты даже не знал, позитив это или нет. Они были похожи, но все таки разные. Это тоже было наслаждение, удовольствие, в общем, некая форма минутного счастья. Но в ней были примеси жаждущего, животного, эгоистично первобытного. Ты только после понял, что это похоть и возбуждение, относящиеся к чему-то нейтральному и всем доступному. Тебе в том числе. И, ощущая в его ауре ту самую похоть, спешил его заламывать, драть его надкостницу и звонко бить по скулам. Чтобы он давал тебе вспышки боли, необходимые тебе для того самого животного, жаждущего и первобытного. И вы делили нейтральные эмоции в таком мерзком, мокром и горячем процессе, закусывая сигаретами. Вы оба друг друга стоили а своей противности, в своем грешном и почти приступом, как тебе казалось, увлечении. Но ты более противный, потому что ты Бог, потакающий смертным непристойностям. Ты читал в книгах, видел в фильмах, мельком наблюдал вживую этот пресловутый секс. И, как с сигаретами, не понимал кайфа. Двое смертных, совсем голых, мокрых и качающихся в такт друг другу. Лапают друг друга потными ладонями, облизывают, сплетаются языками и в итоге марают друг друга в телесных жидкостях. И улыбаются так, словно занимались чем-то невероятным. Люди говорили, что «занимаются любовью». Ты не придирался, потому что и любовь всегда считал чем-то жалким и мерзким. И совсем не удивлялся, что такие непристойности обобщают с любовью. Но он в этой непристойности был великолепен, непостижим и невероятен. Сначала ты даже целовать себя не давал. А когда он все же сделал это, совсем не спросив, ты хотел вспылить и непременно что-то ужасное с ним сделать. Но застыл. Было странно, ни на что не похоже и не мерзко. Целовал он тебя на улице, когда небо стушевалось черно-синим к верху и россыпь белых точек на нем засияла ослепительнее, чем раньше. Целовал всего-ничего — секунд десять, после улыбаясь широко и самодовольно. Ты его, конечно, побил. Но позволил повторить. Ты не понял в какой момент разрешенные, как одолжение, наглому смертному поцелуи превратились в ожог от языка на твоём члене, в необъяснимую тяжесть каждого вдоха и поползновение огня изнутри. Но с того момента ты стал таким же мерзким, как он, как все смертные и никогда об этом не жалел. А после ты стирал простыни и оттирал полы от пепла в одиночку, потому что он никогда не занимался уборкой. Ты ему прощал, потому что сам до ужаса любил наводить порядок и вылизывать педантично все углы. Он говорил, что ты похож на примерную домохозяйку. Ты пиздил его по хребту чем-нибудь тяжёлым. Кстати, у тебя и сейчас кругом чисто, кроме стола. Слишком чисто, потому что никто не марает. Тебе тошно и душно оттого, что даже здесь без него совсем никак. А ведь вы знали не только тела друг друга, но и то, что принято называть личностью. Ты знал, что он любит шоколад и порезы на своих костях, а ненавидит тишину и самого себя. Он знал, что ты пьешь ядерно крепкий кофе, читаешь большие умные книги и теперь куришь так же часто, как он сам. Ты научил его заниматься спортом вместо бесполезного травмирования себя (в больших количествах это тоже очень больно), а он подарил тебе зажигалку (не в твоём репертуаре неловко трясти спичкой, чтобы ее затушить). Вы вместе, кроме секса, занимались сном и поеданием чего-то вкусного. Как оказалось, это тоже приятные аспекты смертной жизни. А ещё ты знал, что он очень любит котов. К сожалению, ты их ненавидишь. Почему-то он стал таким тихим и холодным, когда ты придушил их вектором, чуть не выдавив глаза. Когда ты спрашивал о Коллоре, он тоже был тихим и холодным, смотрел прямо и внимательно, будто ты сейчас нападешь. А ты и правда нападал. Ты бил его изо всех сил, ты выносил ему зубы и ломал ребра, почти убивал, как большая мясорубка. Ты не мог допустить, чтобы он исчез из твоей жизни. Но каждый раз, когда он возвращался домой с такими ясными эмоциями и глазами, ты знал, что он был с Коллором. И ты хотел удушить их обоих, как тех котят. И не мог, потому что подсел на него, как на страшный наркотик. Как бы ты не хотел отвязаться от него, как бы больно он тебе не делал, ты возвращался к нему и продавал все, что было за душой, лишь бы продолжать быть с ним. А вчера он поменялся. Ты заметил, но ничего не понял. Он не боялся тебя и не ссорился с тобой. Он снова лежал на твоей кровати, лепетал какую-то чушь и отпечатался на твоей подушке. Ты лег вместе с ним и вы в очередной раз переспали, но в этот раз было мерзко, липко и грязно. Вы курили, он по привычке сбрасывал пепел тебе в тапки. Он спросил «А ты меня любишь?». Ты покосился на него очень странно и ничего ему не сказал. Ты постирал постельное, постелил новое и сказал, чтобы он убирался в свою комнату. Он поцеловал тебя, сказал еле слышно «пока» вместо «спокойной ночи» и послушно ушел к себе. Утром ты его не нашел. Он не явился ни вечером, ни ночью и ты понял, что он больше никогда не придет. Ты понял, что вчера он прощался, что он уже все решил. И задавал глупые вопросы, стараясь себя переубедить. Возможно, тебе хватило бы выдавить из себя короткое «да», но ты не решился. Или не счёл нужным. Тебе так противно стало курить, ведь это он тебя научил, это он подарил тебе зажигалку. Ты больше не хочешь сидеть за столом или лежать на кровати, ведь он там был. Ты схватил бутылку, встал посреди комнаты и осознал, что это ты в действительности зависим от него, а не он от тебя. Ты готов плакать и бежать за ним, но просто знаешь, что возненавидишь себя после такого. Потому ты стоишь на месте, молчишь и держишь стеклянную бутылку в трясущейся руке. Тебя бросили, ты это понимаешь. И ты поверить не можешь, что допустил это опять. Тебе кажется, что ты вновь шестилетний мальчик, тебя унизили и прибили за воротник на гвоздь к дереву. Ты висишь, кое-как доставая ногами до земли, и не можешь ничего сделать. И ждать тебе некого, и плакать тебе некому и не нужен ты никому. Ты откупориваешь бутылку и залпом пьёшь вино. Если ты когда-нибудь создашь наркотик, ты назовёшь его Киллером.