Часть 1
17 октября 2023 г., 17:20
– Что вы чувствуете сейчас, Питер?
Вопрос эхом разносится по комнате с серыми стенами, осаждается на её дно горьким привкусом и не может достучаться до кокона безразличия устроившегося в кресле мужчины. Тот стеклянными глазами цвета сгоревшей меди словно видит очертание этого вопроса перед собой, видит, как оно бьётся, словно муха в окно, в его сердце, и лишь сильнее скрещивает руки на груди.
– Я уже говорил вам, миссис Томпсон. Я совершенно ничего не чувствую.
Ни-че-го.
Сентябрь в этом году совершенно не похож на самого себя: слишком тёплый, слишком солнечный, слишком яркий, слишком слишком. Осень как будто чувствует, что Питер в этом году совершенно ей не рад, поэтому прячется за теплым воздухом, маскируется под четвертый месяц лета, даёт чуть больше времени игнорировать противное ощущение от надвигающейся даты.
Семнадцатое октября.
Семнадцатого октября минует год, как великого гения, миллиардера, плейбоя и филантропа Энтони Старка нет в живых.
Семнадцатого октября минует год, как Железный человек щелкнул пальцами и спас миллиарды жизней ценой своей.
Семнадцатого октября минует год, как на руках Питера умер Тони – его муж, родственная душа и любовь всей жизни.
– Это "ничего", что вы сейчас чувствуете, схоже с тем состоянием, которое вы испытывали в тот день?
Методика не называть вещи своими именами до того, пока сам клиент не признает событие случившимся, почему-то очень симпатизирует Питеру. Возможно, поэтому он всё еще каждую неделю приходит к серым стенам этого кабинета, отвечает на одни и те же вопросы одними и теми же ответами, старательно впиваясь глазами в одну и ту же, уже любимую, точку. Иногда сидит, поджав под себя колени, а иногда, как сегодня, сидит, скрестив руки на груди. Толку от этих визитов, кажется, совсем нет. Но он хотя бы приходит. Это уже успех, как считает Питер.
Тот день, это она про тот самый, когда от всей его жизни остались одни острые осколки? Судя по выжидательному взгляду, именно о нем.
Питеру нечего рассказать об этом дне и том, что было после. Всё было, как у всех.
Сначала, конечно же, было отрицание.
Он надеялся на глупый розыгрыш, когда стоял возле фамильного склепа и в недоумении таращился на каменное изваяние своего мужа, мерки для которого снимали, как будто, совсем недавно – настолько черты лица были непохожими на те, что всплывали в памяти. Прошло целых пять лет? Да быть того не может.
Пять бесконечно долгих лет разлуки для Тони отмерялись едва ли несколькими часами в небытие для Питера. Теория относительности в этот раз сыграла с ними обоими плохую шутку, хотя Эйнштейн вряд ли когда-либо мог представить именно такую интерпретацию своих мыслей.
Во всех группах поддержки для вернувшихся из камня души, в которые его таскала за собой Мишель, Питер всегда сидел молча и в стороне, хоть и внимательно слушал каждого присутствовавшего, истории которых были непохожи друг на друга, но все они были пронизаны общей нитью горя, утраты и расстерянности.
Питер ни разу не проронил ни слова; все и так знали, кто он и почему здесь. Долгая речь подруги о том, как полезно в таких группах высказываться и что взаимодействие людей со схожей травмой помогает бороться с "клятым одиночеством", казалась ему бессмысленной. Да, много людей здесь потеряли свою половинку – у кого-то она умерла, а у кого-то смогла отпустить и найти себе нового партнера.
Но никто из них не был супругом Тони Старка. Никто из присутствующих не был причиной, никто из присутствующих не держал в своих руках тру...
В общем, когда Мишель перестала звать его на подобные "тусовки", он выдохнул спокойно. Вместо них он повадился приходить на кладбище.
Здесь всегда была тишина с примесью чьих-то слез, каменная серость небольших построек и памятных камней и всепоглощаяющая тоска, эпицентр которой, почему-то, тянулся из тогосамогосклепа. Путь Питера к намеченной цели всегда лежал более длинной дорогой из всех возможных, что позволяло максимально растянуть время, оттягивая момент встречи. Он притворялся заинтересованным эпиграфами других жителей данного поселения, пока внутри него шла безкомпромисная борьба между чувствами и разумом за то, кто в праве обладать их носителем сегодня. Порог усыпальницы вырастает под ногами слишком быстро, поэтому разум, закатив глаза, в очередной раз капитулирует, а дыхание Питера предательски сбивается.
– Не планируй ничего на эту субботу, у меня для тебя сюрприз.
– В прошлый раз после этой фразы нас с собаками в лесу искали. Мне стоит взять что-то типа компаса или лучше сразу костюм?
Питер выстраивает внутренний щит от всех эмоций, нападающих на него в этой точке пути, и дергает на себя холодную железную дверь.
– Можешь снять повязку... Та-да! – пафосно разводит руками. А в ответ получает лишь звучание сверчков на фоне гробовой тишины.
– ...Почему мы на кладбище?
– На семейном кладбище!
– У твоей семьи есть кладбище?
– У нашей семьи есть кладбище, да.
– Хорошо, – сквозь зубы. – Что мы делаем на нашем семейном кладбище?
На руках у него сегодня – розово-белый букет камелий в примятой от нервных пальцев бумажной упаковке. Питер замирает на пороге, оглядывая наполненную неподвижной тишиной комнату: два углубления в каменном полу, и лишь в одном из них стоит мраморный постамент, своей формой отсылающий к гробу. На нем, сложив руки на груди, лежит белокаменная копия его супруга.
Питер шепчет чересчур расстерянно.
– Мне пора перестать допускать мысль, что за столько лет брака ты уже ничем не сможешь меня удивить.
– Приму это за комплимент, – Тони нежно улыбается, подходит ближе и приобнимает за плечо, озабоченно заглядывая в глаза. – Нужно немного времени на обработку, да?
Питер не отвечает, но не сводит взгляда с двух холодных пустых ниш, пытаясь усмирить сорвавшееся дыхание.
– Питер, – зовёт Тони и нежно берет его лицо в ладони, заставляя посмотреть на себя. – Я знаю, как ты не любишь думать про эту человеческую несовершенность. Знаю, что мы оба не любим, – взгляд напротив, наконец, проясняется и раздраженно хмурится. – Но наша жизнь, к сожалению, крайне непредсказуема. Поэтому мне захотелось дать тебе такое обещание, хоть от тебя того же я требовать не намерен.
Питер хочет вырваться, но Тони не позволяет, одну руку перекладывает на затылок, успокаивающе массируя, а второй за талию тянет к себе ближе.
У Питера на душе скребутся демоны нескончаемого страха, они кружат акулами вокруг его сердца и передают привет через непрошенные слезинки в уголках глаз. Тони привычно с ними здоровается, пытаясь усмирить своих, и заставляет держать зрительный контакт, не позволяя мужу пойти на поводу своих душевных травм. Питер медленно наклоняется, пока их лбы не сталкиваются, и действительно пытается не сдаться зарождающейся тревоге.
Вот они в недавно отстроенном склепе, рассчитанном на двоих человек.
Питер выбрасывает старый иссохший букет и меняет его на новый и свежий, уделяя слишком много времени правильности композиции в вазе.
Вот рассеянный сквозь разноцветный витраж солнечный свет контрастирует с неоновыми, скрытыми в стенах полосками освещения. Тони действительно постарался сделать это место в их общем стиле, совмещая классику и модерн. Этот свет забавно играется в его волосах.
Он рвано выдыхает, и смещает внимание с несчастных лепестков на постамент. Нет смысла притворяться, что ему сегодня лучше. Нет смысла притворяться, что сегодня он пришел с хорошими новостями.
Вот позади них темнеет место их последнего пристанища, и Питер не мог принять мысль, что кому-то из них, очевидно, придётся лежать в этом мраке одному, пока второй не будет вынужден присоединиться.
Питер, вообще-то, все еще наивно верил в "умерли в один день".
Мрамор всё такой же холодный и твердый на ощупь подушечками пальцев, и Питера снова до туманной дымки перед глазами пробирает ощущение нереальности происходящего. Кажется, что чем ближе он к дверям усыпальни, тем дальше от него отходят ответственность, рабочие и домашние заботы, спасательные миссии, и, что самое главное, с него спадает эта противная маска "со мной всё в порядке".
– Любовь до гроба – ты мне это предлагаешь?
– Быть вместе даже после смерти – это я тебе преподношу.
Привычная истерика, как по часам, проносится по позвоночки и сходиться у горла, выходя сдавленным всхлипом. Питер кладет голову на каменную грудь, пока его руки, едва касаясь, очерчивают родные скулы, проходятся по холодным губам, оглаживают волосы.
– Сегодня снова заходил к Стренджу. Кажется, это был шестой раз, – на пробу произносит он, переходя на тихое шептание. – Он сказал, что если я снова приду к нему с одним и тем же, он просто забанит меня везде, где сможет и сбежит в Тибет.
Вопрос слишком резко срывается с губ Тони, хотя тот честно сдерживался как мог, пытаясь дать достаточно времени.
– Так ты согласен?
Питер устало смеётся и утирает влажные глаза.
– Звучишь так, как будто я когда-либо смог бы отказать тебе.
– Звучит как-то жалко.
– Это значит, что я, так и быть, согласен провести эту вечность с тобой. Правда, над интерьером я бы еще поработал.
Тони облегченно улыбается и благодарно целует мужа в уголок губ. Питер крепко прижимается в ответ, получая в ответ нежные заботливые поглаживания.
– Я заслужил звание самого романтичного мужа месяца?
Каменные стены отражают их синхронный безоблачный смех.
– О, да, в этот раз оно определённо за тобой.
Питер захлебывается слезами, пока воспоминание за воспоминанием лишают его твердой опоры психического равновесия, и весь его мир сужается до спящего мраморного Тони Старка, раз и навсегда разбившего ему сердце.
– Я уже столько ищу, Тони, – заглядывает в пустые белые глаза, пытается найти хоть намек на ответ, но те всё молчаливы и неподвижны, – Но где мне найти тебя, куда идти? Я испробовал столько путей, но ни один из них не ведет к тебе.
Он кладёт руку на мраморную грудь, там, где у обычного человека находится сердце, а у Тони Старка полярной звёздой горел ядерный реактор. Представляя под ладонью биение забытого сердца, Питер закрывает глаза и выдыхает своё единственное желание:
– Прошу, вернись ко мне, пожалуйста. Каким угодно, но вернись ко мне, Тони, проверни свой последний трюк.
Мраморные губы холодные, скользкие и совсем не похожи на настоящие. Питер целует также отчаянно, как в самый первый раз, но в этот раз остаётся без ответа.
Путь от склепа до выхода с кладбища занимает у него в разы быстрее.
