Гонка (Зависть-4)

Следующую неделю я много работала, и мне показалось, я подошла к некоторому прорыву. Мне казалось, он (прорыв)  позволит уже не говорить или думать об общественном параличе, искусно спрятавшемся за множественные кажущиеся реакции, которые служили лишь прикрытием процессу.  Очередная встреча элитной мафии проводилась в зале гостиницы. Высокие и широкие, почти панорамные окна, хотя находясь на достаточно невысоком этаже, открывали захватывающий вид на Красную площадь. Западные туристы, поток которых резко сократился относительно недавно, могли оценить. Проходя по вестибюлям и коридорам (белым, с всюду мелькающей позолотой), увешанным полотнами с русскими зимними сказками, пейзажами и портретами из разных эпох, попадая сюда, лицом к Кремлю с его легендами, наверняка испытывали неизгладимое впечатление. Однако для многих, кто пришел сегодня, вид был достаточно привычный, если не сказать обыденный. По центру залы тянулся стол, сервированный для сорока персон. Противоположная от окон стена имела зеркала, в которые так же смотрелся Кремль. В конце залы — небольшая сцена, где музицировали парочка скрипачей поблизости с пианино. По периметру залы были заготовлены стулья для спутников приглашенных (как для зрителей), однако в достаточной удаленности от главного стола, чтобы в процессе игры не передавались подсказки. Хотя некоторые спутники (охрана) останутся стоя, но все в той же зоне. Официанты были одеты во фрак и носили белые перчатки, хотя некоторые из гостей пришли в джинсах. Возможно, у кого-то затерялись нужные носки (обязательно длинные, шелковые, черные), а поэтому они пришли в джинсах. Игроки рассаживались согласно табличкам с номерами на столе, а соответствующие номерки доставали при входе из шляпы. Таким образом мы с Костей, придя вместе, за столом оказались довольно далеко друг от друга. Предварением к игре всегда служила непринужденная приветственная беседа, чтобы те, кто пришел натощак, могли перекусить, а кто хотел подвыпить — подвыпили. Хотя все пришли в специальных масках, многие без труда могли различить, кто есть кто, потому что были знакомы лично, но все делали вид, что даже не догадываются, кто есть кто! — Погодите-погодите! Еще не вечер. Потом все вместе поедем кататься по тайному метро! Кто-то рассмеялся такой вот шутке, а кто-то нет. Основное, что нужно знать об игре на сорок персон, это множество расширенных ролей. Дополнительным ярусом в сравнении с классическими правилами являлось то, что каждый игрок получал целых две, а не одну карточку роли. Классно же получить копа и мафию в одни руки? Вот что бы вы делали, приди вам такое? Когда же накануне я начала рассказывать Римме о всех тонкостях правил с двойственностью, она простонала: — Но Зоя, я даже классических правил не знаю, а ты еще про ярусы! — Что по классике, там легко. Есть две команды: мирные жители и мафия. День-ночь: мафия убивает ночью, мирные вычисляют днем. Остальное посмотри в интернете.  — Но это же другая игра, и я все равно не буду участвовать. — Места ограничены, и на каждое очередь. — Кому-то целых две роли, а кому-то никакой. Где же справедливость? — Но если людей будет много, никто другого не услышит, стол же не квантовый кубик Рубика! Хотя ты можешь не идти вообще, Карина пойдет. — Нет уж. Я попробую разобраться по ходу, что там происходит! — Ну попробуй. * Ведущий, высокий, вытянутый, с вытянутым лицом и большими серо-голубыми глазами, объявил начало игры. Сначала было слово первого и переходило по кругу. — Ну-с, кто у нас самый циничный, обладатель ценной профессии? Я имею в виду доктора. Прошу лечить меня все коны. Ведь я номер один, и всем мирным жителям будет без меня плохо. — Неплохая пиар-акция! Я важный не меньше, а вдруг и больше, хоть номер два. Меня надо спасать в грядущую темную ночь, как и в последующие: я пригожусь Городу.  — Нет-нет, я важнее. Я третий, а бог любит троицу! — Здесь все могут сказать, что важные, лишь бы их спасли, даже если не надо, атеисты станут верующими! Четвертый номер к вашим услугам, и я думаю о чувствах всех. Я рассмеялась. — Но разве доктор самый циничный? — А какой же самый? Я номер пять, любопытный. — Может, оборотни? С начала они активно помогают Городу вычислить мафию, а потом сами встают на ту же роль, становясь палачами прикормленных ягнят. Я номер шесть, но не считайте обычной шестеркой. — А я предположу: оружейники! Они в круговой гонке, выбывая из игры без оборота, и от них зависят что копы, что мафия. Я номер семь, и я миролюб. Простите, это сейчас нельзя. Я просто я. Ладно вам, не смотрите на меня так. Хотите, я просто садовник. Вот тут за вазой ухаживаю. — А может, путана циничнее? Она обслуживает без разбора и дает алиби. Я восьмая, вернее восьмой номер, и я женщина! — Нет-нет. Не трогайте путан. Они просто не знают, к кому ходят по ночам. Надеюсь только, путана у нас не мужчина. Я номер девять. — Так кто же циничнее доктора, уважаемая номер тридцать три? — спросил первый. — У нас нет такой роли, но я подумала про биолога антрополога. Для них человек — лишь биологический вид, а виды способны на исчезание. — Кто же вымер? Неандертальцы? Они сами перебили друг друга, недоразвитые. Я номер десять, и я прагматик. — Ну не скажите. Не подумайте, я не поклонник Толкина, но был удивлен, что нашли вымерших хоббитов. Не вспомню как их по латыни, какой-то низкорослый хомо. Я номер одиннадцать, я знаток, но если хотите, можете звать меня толкиенистом. — Извините, я тоже вторгнусь без очереди, и я тоже женщина. Путана у нас есть, шериф есть, оружейник есть, поставщик опия есть, журналист есть, даже Министр есть! Почему же у нас до сих пор нет антрополога? Дальше все пошло вразнобой и без очереди: — Никто о нем не думал! — Да и не надо было как-то. — А что он будет делать? — Тогда уж и могильщика пора завести. — Могильщики уже есть, только вне игры. Вон во фраках ходят. Заменяют номер на черную табличку и уводят убитого из-за стола, чтобы никому потом не подсказывал. — Хотя по правде мог бы: копу, например, детективу, или кто там расследует. — Нет-нет, черная табличка вполне правильная. А те пусть сами думают вслепую. — Антропологи почти то же самое, что историки, ну пусть себе копаются в косточках. Историк же вообще не функционален: его чему обучат, то он и скажет. А хотите пирамиды славянскими сделаем? Я номер двенадцать, кстати, и я любитель порядка. Давайте продолжим. Но все продолжали без очереди: — Вам любой антрополог скажет, что чистых рас не существует. — сказал толкиенист. — Мы все помесь, да еще с парой процентов неандертальских генов. — Кто за то, чтобы убрать антрополога? — Но это же абстракция — у нас нет такой роли.  — Тем более! Следующим за двенадцатым был Костя. — Оскар Уайлд сказал: «Жизнь подражает искусству гораздо больше, чем искусство жизни». Я номер тринадцать, и в моих руках искусство, я поэт. — Именно поэтому скандальное искусство надо запретить. Я номер четырнадцать, и я ультра правый. — А вот смотрите, смотрите на меня все. — говорил Костя. — Я поэт, музыкант, артист, певец, неравнодушный… — Надеюсь, это не затянется, как у этой, как ее, Матери драконов?.. У нее, ну это, буфера красивые. Не подумайте, я сам не смотрел, у меня дочка смотрела. Я номер пятнадцать, и я за семейные ценности. Следующие шли по порядку. Так же, как другие, они называли свои номера и выбранную характеристику, а реплики были такие: — Мне кажется, он нам что-то хочет сказать, невезучий номер тринадцать. — Зачем вообще Уайлд? Что это за Уайлд? Еще скажите Гамлеты с их истериками. У нас есть отечественные жемчужины. — Пушкин, Достоевский, Толстой? — Да и посовременней. Что? Почему все притихли? В любом случае, у нас есть фильмы и сериалы с буферами. — Больше нет нужды ссылаться на философию прошлого, чтобы подтвердить свою мудрость. Нет нужды в аналогиях, потому что мы сдвинулись далеко вперед. Само время убыстрилось. Все бурлит новой информацией, открытиями, достижениями. Только светлое будущее. Только направить, как надо. Эй, скрипачи-товарищи, давайте что-нибудь повеселее, что-нибудь шлягерское, позовите пианиста. Когда последний сороковой назвал себя, ведущий объявил ночь. Погасили верхний свет, и горели только свечи. С наступлением дня Город лишился двух мирных жителей (ночью стреляла не только мафия). Убитых препроводили из-за стола. Во время дня игра кипела бурными обсуждениями, и все решали, кого изгнать. Так длилось несколько конов, пока за столом не осталось около десятка человек. Можно было только удивляться, почему Костю не вынесли в первых же конах, да и меня. Но с наступлением нового дня что-то изменилось. Кажется, я ощутила холод, еще не видя того, что Костя, бездвижно сгорбившись, лежит лицом в своей тарелке. Эта картина произвела общее замешательство, граничащее с оцепенением, хотя не у всех. — Просыпайся номер тринадцать! Ау. — Ауу. Что за спектакль, номер тринадцать? Хватит дурака валять. Все обратили взгляды к ведущему, ведь он лучше всех мог видеть, что произошло. Но ведущий был не менее растерян, чем и мы, и те, кто сидел в зрительских рядах. Он спросил: — Номер тринадцать, с вами все нормально? Тогда все поняли, что никто ничего не знает, а в тарелку Костя прилег(?) за секунду-две до того, как Город открыл глаза. И ведь даже не было какого-то ощутимого звука, грохота, звона — или заглушилось музыкой. При тряске за плечо Костя не подавал признаков жизни и чуть не вывалился со стула, после чего его уже не трясли. Я охнула, с полувскриком-полустоном, сомкнув перед ртом ладони лодочкой. Шальная и неуместная мысль пронеслась в сознании. Неужели не позвонил? От шока и ужаса я с трудом контролировала мускулатуру лица: мне хотелось смеяться. Вскрики, преимущественно женские, послышались с разных сторон. Странное же ощущение: как будто я запустила какой-то механизм, и многие решили реагировать так же, чем выдумывать что-то еще. И я невольно подумала: неужели они тоже знают что-то такое, от чего им хочется смеяться? — Какой гротеск — умереть на игре в мафию. — прошептал кто-то. — Он же еще не умер: мы пока не знаем. В это время ведущий щупал пульс Кости. Все затаили дыхание, воцарилось глубокое молчание, даже музыка молчала. Наконец ведущий помотал головой, давая понять, что пульса нет. — Но он же не дышит — пульса нет. Он точно мертв. Какой гротеск — быть убитым по-настоящему на игре в мафию. — говорил все тот же шептун, но уже громче. — Вот ему и искусство. Невезучий номер тринадцать. — Вы уверены, что это убийство? Он мог задохнуться в салате. Напряжение, которое появляется у людей рядом с умершим — особенно, умершим внезапно и по неизвестным причинам, — витало в воздухе. В более узком пространстве (если бы не высота потолков и широта залы) витал бы и запах. При масках, покрывавших верхнюю часть лица, у некоторых заметны капельки пота (спускались по подбородку). Все сидели спокойно. Но кто-то украдкой отодвигал собственную тарелку, ведь отрава могла быть везде, и многие кидали осторожные косые взгляды по сторонам, чтобы не быть заподозренным в недоверии, но ведь убийца мог оказаться везде, и даже в официантах — кто проверял этих официантов (хотя их проверяли). К кому-то уже подскочила личная охрана, не зная, как реагировать, а лучше перереагировать чем недореагироввть — перебдеть чем недобдеть. Но иногда не лучше — здесь не лучше. Здесь другие правила. Охрана тут же была отозвана. И теперь уже она, охрана, наводила спокойствие у некоторых вдруг неспокойных зрителей. Здесь были невозможны фразы: как же можно сидеть спокойно, ведь человек умер. Рома Игнатич, которого я легко распознавала за маской всю игру, смотрел на меня сурово и сочувственно, будто на женщину, лишившуюся щенка не наигравшись. У Макарыча взгляд иной: настолько грубее и безжалостней, что почти ласков в своей умудренной пустоте. Ему намного больше, чем раньше, хочется допить свой виски, но он не прикасается к стакану. Седовласый, большой и грузный, с круглым лицом, не Макарыч, другой, наконец прервал общее молчание. — Люди часто спотыкаются в своих ванных насмерть, хотя на фото выглядит, как будто их сильно избивали. После небольшой паузы его поддержал субтильный, гнусавый, больше похожий на доцента, который не пойми как здесь оказался, разгадка возможно отражалась в хитрости взгляда. (А дальше разговор потек без пауз.) — Я знаю, о чем вы говорите. Еще люди часто любят ходить по краю крыш и падают оттуда. Мой человек даже не мог прислать бедолагам скорую для отправки в морг, ведь подумают на него. — Вот-вот. Когда люди поскальзывались в ванных, мой человек тоже не мог — ведь как объяснить, почему он ходил по подъезду погибшего.  — Вы рассказываете удивительные вещи. Но я больше знаю о том, что люди очень не осмотрительны и часто попадают шеей в петлю собственного ремня или даже — пластиковой стяжки; а потом не могут распутаться. — Согласен с вами, несчастных случаев очень много. Могу добавить к вышесказанному, что люди часто попадают под машины, не какие-нибудь, а под самосвалы, и не могут выбраться из асфальта. Но то, что произошло с номером тринадцать — большая трагедия, большое горе. Если это убийство — настоящее зверство! Костик лежал головой в салате. Ему обеспечили в точности прежнее положение, решив больше не трогать. — Возможно, нам лучше пойти по домам, чтобы переварить все это?  — Надо вызвать полицию для протокола. Тем более, все уверены, что это не убийство. — А если убийство, всем понятно, где садовник. Вон он сидит, притих, как мышь. Что побелел под маской: ТЫ? Ты, ты. Точно он. Он тут за вазами ухаживал. И взгляд у него виноватый, запуганный. — Не надо никого вызывать. Полиция уже здесь. Миха, Миииха! Где ты там? — Я тут уже. — Михал Сергеич, оформляй процедуру. — Но как же? Рано. Я не могу так скоро приехать. — названый Миха (с перепуганным брутальным лицом и ошарашенными бегающими глазами) наконец выдохнул и распорядился: — Так. Никому не расходиться. И всем придется снять маски. — Уф. Не думал, что скажу это, но спасибо, Миха: хоть лицо подышит. — Все-таки надо вызвать: скорую. Зафиксировать факт смерти. Вслед одному, все стали снимать маски. Слышался недовольный шепот, а от других вздохи облегчения. Несмотря на всю технологичность материала «дышащих масок», в них было не так уж комфортно. — Неужели нельзя было дождаться поезда, чтобы умереть попозже? Меньше посторонних, и никакого дела. В байке же нельзя умереть, на то она байка! А вот и нельзя, и никакую скорую туда нельзя. Просто позвали бы своего Тарантино, потом бы фильм продали. Все же помнят детективы в поездах, «Убийство в восточном экспрессе»? Какие-то еще были, но у нас был бы интереснее, а? Как вам такое — оказаться в фильме? Конечно играли бы актеры. — С нашими Тарантино пока не густо. В любом случае, мы застряли здесь и играем сами. — Раз уж мы все здесь застряли, давайте выясним, что у нас по игре. Ведущий! Какие подсчеты? — Осталось трое на стороне мафии. Четвертый — маньяк, который может выбрать, за кого играть. Если он промолчит, никого не выбирая или выбирая мирных, игра продолжится. Он тоже стрелок, и все будет зависеть от того, в кого ночью попадет. Однако если он скажет, что присоединяется к мафии, то продолжать бесполезно. Учитывая потерю номера тринадцать, у Города не хватает голосов, а дальше мафия перебивает всех мирных. — Кажется, исход определен в любом случае. Не будем затягивать. Я маньяк и выбираю мафию. — Что ж, по всем подсчетам побеждает мафия. По правилам обращаюсь к остальным игрокам. Вы согласны завершить игру, учитывая логичность исхода?  Кто-то кивнул, а кто-то молчал. Какой-то харакири никто из мафии делать не собирался, а только в этом случае могло быть продолжение. Выждав время, ведущий сказал:  — Что ж, если возражений нет, игру можно считать завершенной. Это к тому же значило, что наблюдателям, среди которых сидели прошлые участники, говорить уже разрешалось: — Примечательно, что все четверо мафии мужского пола. Любой антрополог признал бы эту ветвь тупиковой. Ведь ни одной самки. — А я же говорил убрать антрополога? Вот слушайте теперь. Но за столом считали иначе. — Нет-нет, у нас же осталась Зоя! — Боюсь, Зои у вас тоже нет. — сказал ведущий. — Никого не останется. — Именно поэтому институт семьи и брака так важен для выживания общества. Своего рода, это бессмертие. Наконец из меня прорвался смех (я рассмеялась). — У Гильгамеша тоже был цветок бессмертия. Не рискуя пробовать на себе первом, он нес его своему народу. Но по пути выскочил змей и проглотил цветок. Гильгамеш смотрел змею вслед, и видел, как тот сбрасывает старую кожу. Хочешь насмешить бога — расскажи о своих планах. Эта история была написана задолго до нашей эры. — Охохо, тысячи лет? Ну как видите, мы ее пережили, эту историю! Главное иметь хорошую оборону и никаких случайностей. — Стойте! А если я передумал? — спросил тот, кто был маньяком. — К моему сожалению, ничего нельзя сделать, — сказала ведущий, — игра окончена. Вы сделали выбор. — Неужели придется торчать без всяких развлечений? Михаил, как тебя, Сергеевич? Может, ты меня побыстрее допросишь и отпустишь уже? — попросил тот, кто был маньяком. — Извините, все хотят. — сказал Михаил. — Не отвлекай его и не нервничай, нормально все будет. Миха дело знает. — сказал седой и важный. — Официант! Принеси-ка новый виски. Новую бутылку, непочатую. — сказал Макарыч, не менее седой и тоже достаточно важный. — Смотри мне, новую, при мне откроешь. Один из тройки мафии, упитанный, но не рыхлый, с опущенными по бокам уголками глаз и проницательностью взгляда, тоже с сединой и конечно тоже важный — вдруг улыбнулся. Это был Лаврентич, вы с ним еще не знакомы.  — Во всей ситуации, в которой мы оказались, радует одно. Зато Зоя в трусах и халате! А ведь даже цвет попал, траурный. — Вы просто не понимаете в идеях современных кутюрье. А платье такой длины, что даже покрывает лодыжку. — заметил Ромка Игнатьич. (Хотя конечно покрывало не всегда.) — Но все равно же прозрачный халат! И не стоит списывать меня по седине. Хотя тут половина на лекарствах, но мы принимаем их по-мужски вдали от чужих глаз и не распускаем нюни, как молодые расхлябыши. Моя первая реплика говорила как раз о том, что я очень понимаю! Что ж, пока Зоя в таком наряде, я готов тут торчать хоть чертову вечность! Зоя, не посчитай оскорбительным, но позволь поинтересоваться. Я всегда удивлялся твоей рисковости, и как тебя еще не съели от зависти другие женщины? Не в обиду присутствующих, но это же клубок гадюк, которые удавят соперницу без сожалений. — Нет-нет, я с ними дружу! Хотя конечно я с ними не дружила, а имела в виду другое. Но все из немногочисленных женщин в зале, будь с придирчивым взглядом из-под очков или со стянутой в тугие чулки тучностью, должны были знать, что я дружу.