Ловушка для осьминога 蛸壺

Какое-то время слова: "Я люблю тебя", - произнесённые этим глубоким бархатным голосом, как скотч за две штуки долларов, ещё звучали в ушах. Но потом слова становились тише и значили меньше. Наивный, наивный Джон пребывал в относительном здравии и спокойствии, веря, что продолжения разговора не последует. Шерлок, умело подмечая детали, наблюдает весь вечер за Джоном и дожидается идеального момента, как раз после сытного горячего ужина, когда настроение соседа будет самым мирным. И теперь он намерен вступить в бой снова, потому что чувствовать себя проигравшем словесную баталию Джону, такому, знаете, заурядному Джону, которого лишь в лучшем случае и чисто из уважения можно было бы назвать сообразительным, было унизительно. Шерлок продуктивно провёл вечер, собирая информацию по вопросу влюблённости, поскольку, хоть и предполагал абсурдным любое утверждение в свою сторону с тегом #неправ, но допускал, что у Джона опыта бесполезных отношений больше. Так что да, он проверял. Единственное, от чего его уберегла гордость, это от звонка невыносимому, ох-такому-невыносимому Майкрофту. Дождавшись удовлетворённого стона чистого блаженства, когда задница Джона опустилась на диван, Шерлок встал напротив таким образом, чтобы выражать величественность, подавлять своим авторитетом и загораживать телевизор. Его демарш прокомментировали явственно-оскорбительным хмыканьем. - Хорошо, Шерлок, лад-но! Если ты серьёзно настроен изложить мне всю доказательную базу, давай. Валяй, не стесняйся! И Шерлок не постеснялся. Во время его блестящей, невероятно логичной речи, включающей несколько исторических примеров, биологических особенностей, влияющих на выработку эндорфина, Джон сидел, напряжённый, на диване, очень внимательно слушал и задумчиво кивал. Не перебивая, не противореча, не пытаясь вырвать слово у полностью захваченного своим величием Шерлока. Когда он закончил, на минутку воцарилась тишина, которая лишь в воображении Андерсона могла бы назваться благополучной. - Всё очень логично, что неудивительно, ведь логика - твоя сильная сторона. Одна проблема: люди не заставляют считать себя мёртвыми для людей, которых любят. Шерлок злится. Натурально, он в бешенстве, закатывает глаза и издаёт звук, полный муки и раздражения. - Ты вечность это будешь мне поминать? Как солнечную систему? Я же извинился. Бесконтрольная усталость сродни тяжёлому пуховому одеялу падает Джону на плечи. - Нет, Шерлок, не извинился. Ты воскрес спустя два года, которые я провёл, пытаясь сбежать от твоей могилы как можно дальше, пришёл к ошибочному выводу, что любишь меня, а я настолько люблю тебя, что остальное просто не имеет значения. Ты не извинялся. Я чувствую разницу. - То есть, - бледнея лицом, ровно отвечает Шерлок, - ты меня не любишь? Джон знает, что должен ответить. Ложь Шерлок увидит, как и правду, так какой смысл? - Смысл в том, Шерлок, что ты перепутал дружескую привязанность, возможно, единственную в своей жизни с чувством, что не сможешь жить без человека. А как ты доказал всему Лондону, это два года было не так. И только предположение, что всё пройдёт гладко, и в очередной раз ты получишь стопроцентное согласие, проявив лишь малую толику желания, заставило тебя произнести, ну, то, что ты произнёс. - Иными словами, - переступая через черту абсолютного бешенства, выражающегося теперь в намеренном спокойствии, - ты не веришь ни единому моему слову. Так? В этом всё дело? - Иными словами, - Джон встал с дивана, и хоть это ни коем образом не могло сравнять его в росте с Шерлоком, и глядел он на него всё ещё снизу вверх, он почувствовал себя таким образом уверенней, - ты не удостаивал зеркало своим вниманием, чтобы хоть раз зафиксировать, как выглядят твои глаза во время проведения эксперимента. И я тебе как человек, долгое время изучавший это выражение, заявляю: в тот момент, когда ты говорил о любви, твои глаза имели остроту скальпеля. И холодность. Азарт и интрига - вот то, что ты путаешь с любовью! Какую-то секунду Джон думает, что его сейчас ударят. Размажут по стене. Но аналитический ум Шерлока - безукоризненно отточенный механизм, который не сбоит даже тогда, когда его мозг плавится от ярких неуместных эмоций. И, даже пока Шерлок злится, его мозг обрабатывает полученную информацию и выставляет счёт: нехотя, Холмс признаёт правоту Джона, что болезненно бьёт его в сердечную мышцу, вызывая адский спазм. С горечью, которая столь редко прорывается в уверенную стальную гамму, он говорит: - Потрясающе. Браво. Твоя дедукция выглядит логично и здраво. И при этом выводы... ошибочны! *** Джону не снятся маки. Маки остались в Афганистане, вместе с той частью его сердца, что готова была болеть от намёка на ссору с лучшим другом. В этой жизни любовь оказалась атавизмом, причиняющим страдания, так что теперь почти всё было хорошо. Джону снится ваза. Древняя, вся в глубоких трещинах. Он бережно несёт её куда-то, и это нелегко, когда он дрожит и грозит остаться грудой осколков. Но Джон так упорно пытается! Просыпаясь, он чувствует раздражение, потому что метафоры - дичь. А его сознание - мстительная сучка, которая намекает ему самым непрозрачным образом, что такими темпами он просрёт величайшую дружбу своей жизни. Такое чувство, что даже подсознание на стороне Шерлока, а это вообще ни хрена не справедливо, потому что он жил как мог всё это время, пока Шерлок нагибал СМИ красивой историей о мученической смерти. *** - Ты любил меня. - Очередная дедуктивная бомба? Неплохо, Шерлок. Неплохо, - Джон даже злым не выглядит. Раньше его всегда дезориентировала способность Шерлока заставать его врасплох, выбирая самые неожиданные реплики для самых неожиданных моментов. Сегодняшнего "серого" Джона невозможно застать врасплох. Ему словно заранее скучно ото всего, чтобы ни происходило в мире, и это - ненормально. Не для полного жизни и нелепых предпочтений в еде и свитерах врача. Не для коллеги и блогера, который, конечно же, убогий, но обладает искромётным юмором и умением описывать детали так, чтобы было интересно. Не для Джона, который смотрел на его ключицы и облизывал губы, и оценивал его узкие рубашки чуточку слишком предвзято. - Так я прав. - У тебя есть сомнения? - выгибая бровь, что расценивается как пренебрежение и насмешка, уточняет Джон, сохраняя похвальное спокойствие. Шерлок фыркает. Глупости! Сомнения для скучных идиотов, живущих столь лелеемыми чувствами. - Я вычислил. Вот тут как-будто возникает интерес к теме разговора. - Интересно. И как давно? Ответ ему не понравится. - Я-я-я-сно... то есть ты вычислил это по тому, как я переворачиваю блинчики, ещё сотню лет назад. Использовал, когда удобно. Игнорировал, когда не очень. Забыл, когда рванул с крыши Бартса, как с трамплина. Я ничего не путаю? Волоски на спине Шерлока стоят дыбом от насмешливой вежливости в голосе Джона, который ни-ког-да не позволил бы себе обсуждать такие важные темы в таком тоне. - Я... я... не понимал тогда, что это значит. - Да неужели? - насмешка в голосе становится ядовитой и жжёт детектива в районе горла. - Самый гениальный человек современности "не понимал", "не знал", "не просчитал". Я знаю тебя, Шерлок. И то, что я знаю тебя, противоречит всему, что ты пытаешься мне повесить на уши сейчас. Ты всё знал. Просто сложил в коробочку под названием "Отчаянная ненужная любовь калеки" и убрал на чердак во Дворце Памяти. Давай, ковбой, опровергни это... Нечем! Это тупик. Шерлок ради интереса может проследить цепочку событий, начиная от "Это нормально, кстати - Я не по этой части" до этого разгрома от маленького военного гения, который за два года научился вырубать Шерлока безотказной стопроцентной логикой. Он не стыдится. Нет. Абсурдно стыдиться того, что есть его сущность, пусть даже с точки зрения остального мира (к чёрту остальной мир, с точки зрения его Джона) его поступки имеют негативную окраску и могут расцениваться как аморальные, противоречащие социальным нормам, неприемлемые. И, тем не менее, стыдная краска наползает на его лицо и по ощущениям делает его уродливым, пятнистым, покрытым жгучей сыпью неоправданных ожиданий. Он предупреждал Джона, что нельзя верить в героев и что он не один из них! Открыто говорил о ложности мысли, что достоин доверия, дружбы и прочего, что самому Джону было необходимо как воздух. Но Джон спорил, Джон настаивал, Джон уверял его в обратном с горячностью, достойной самой высокой похвалы, и вот он печальный результат: Шерлок поверил! Уверенность, что высокий дар искренней дружбы Джона не подлежит возврату, что можно поставить всё на паузу, принять это, заполучить в единоличное вечное пользование, так плотно засела в подкорке, что обратное оказалось убийственным. Джон снова присаживается на диван, утапливая себя в подушках и комфорте, которые на самом деле омерзительны и значат конец разговора, к которому Шерлок оказался не готов. Это унизительно, потому что он был инициатором и потому, что не получил ответы ни на один из своих вопросов, а вместо действительно важного открыл для себя и о себе нечто омерзительное. Он опять был одинок. Ситуация ощущается как безвыходная. Словно клубок перепутанных корней, каждый из которых по отдельности является выходом из ситуации, но каждый - мёртвый. И бессмысленно призывать к жизни то, что мертво. Но именно этим, как теперь отчётливо осознаёт Шерлок, и занимался два года Джон. Он просил могильные камни, воспоминания, личные вещи Шерлока сделать его живым. Вернуть его, пусть даже покалеченного или принципиально иного. Но выходит, что Шерлок остался прежним и теперь остался в темноте и одиночестве, едва осознав, что страдал без тепла и взгляда следующего за ним Джона. Состояние, требующее полного покоя и тишины, накатывает на него, погружая Дворец Разума в сияющие сугробы усталости. С ним такое бывало. После дела, требующего постоянной длительной концентрации, автоматически блокировались потребности тела, но после окончания, после того, как ответ был найден, требовалось вернуть баланс. Длительный сон, бездеятельный дрейф в шёлково-синих волнах халата, накинутого на плечи, и ленивое поедание бульонов и мягких зефирок были желательны, если не сказать предпочтительны. Но сейчас это не было контролируемым. Шерлок просто осознал себя на середине падения без возможности прервать его, лишь замедлить на время, требующееся жестокому-преданному-желанному-недоступному Джону, чтобы освободить диван. Детектив смещает себя в направлении дивана и бесцеремонно тянет за руку Джона прочь оттуда. Наталкивается на сопротивление и вопрос в глазах, но изнутри уже разливается предкоматозное спокойствие, схожее с жёстким отходняком от морфия. Хуже, чем в Сербии. Он падает лицом в диван, и благословенные подушки смыкаются над головой. Он планирует провести здесь вечность, пока сердце не перестанет болеть, а голова думать. *** Надо сказать, Джон уже подзабыл привычку Шерлока считать диван своими королевскими покоями, а шёлковые халаты знаком глухой обороны. Он заторможенно среагировал на оккупацию подушек и чайных чашек, растущих вокруг Шерлока как баррикады, и смутно вспоминал, что считал это очаровательным. Сейчас только неудобным. Раздражало, что Шерлок не моет за собой кружки. Никогда. Что утыкается лицом в диван, хотя это Джон должен выражать вселенскую скорбь. Ведь это его чувства оказались как ненужный рождественский подарок от дальней тётушки - забыты и в пыли. Помогает то, что Джон вроде как взрослый и ответственный человек. И что та штука сработала, так что теперь он не обязан заботиться о Шерлоке, когда в тот в таком состоянии. Ему не нужно подносить чашки с горячем чаем, готовить больше горячих белковых блюд, следить за уровнем сахара в крови человека, который просто отключается от реальности. Так что с равнодушием, приправленным каплей злорадства, он пожимает плечами и, вместо того чтобы чувствовать вину, оставляет Шерлока вариться в своём безумии одного. *** В этот раз Шерлока накрывает надолго. Проходит день, потом ещё, неделя, почти истекает вторая... Великий мозг Шерлока мучает его. Пока тело сковано неподвижностью, разум мечется как шарик в лабиринте. Обычно это один шарик, который очень быстро ищет выход, но сейчас... сейчас это шарик в супер-позиции, который одномоментно существует во всех точках в поисках оптимального пути. Никогда ещё физика не была такой болезненной, не заставляла его мозг кипеть. В противовес скорости обработки информации тело неизбежно переходило в глухую оборону. Чем быстрее он думал, тем горячей становилось в висках и тем холоднее в кончиках пальцев. В какой-то момент пропали ноги. Он с трудом отметил гудение в мышцах, целиком занятый проигровкой бесконечных сценариев, но был слишком сосредоточен на мыслительном процессе, чтобы закричать или кого-то позвать. С трудом вспомнил как это: издавать звуки и затребовал у горла крик. Получился только хрип. "Если так продолжится, я заблужусь в Чертогах", - подумал он. Мысль показалась интересной. И даже заманчивой. Бродить в лабиринтах разума, разгадывать преступления, пока тело умирает на диване... как соблазнительно. Это не первый раз когда Шерлок думает о смерти. Любой высокоорганизованный разум иногда хочет остановиться. Узнать, может ли смерть дать что-то... Шерлок держится. Страшная ломка заставляет стискивать зубы, но зудящее ощущение под кожей становится только сильнее. Попробуй не думать о белом медведе, и вот один такой уже жрёт твои внутренности, лакомится сочным розовым мозгом. Пиздец! Он знает, что не продержится долго. Это уже в его пальцах, в нервных, дрожащих пальцах, смычок в которых издаёт испуганные визгливые звуки, от которых хочется разнести скрипку в щепки. Это в его крови, странно густой. Ради интереса, сравнивая внутренние ощущения и их отражение на практике, продезинфицированным лезвием он проводит длинную полосу по руке. Боль отключилась. Кровь в нормальном состоянии. Не проявляет признаков гиперкоагуляции, не меняет цвет, и на вкус... обычная. Этого мало, чтобы держаться в сознании, и Шерлок просто проваливается ещё глубже, переставая чувствовать и боль, и кровь, и холод скальпеля. Где-то далеко фиксируется звук шагов. Джон спускается с верхнего этажа. Чуть задыхается, видимо от уборки. Смотрит на Шерлока. И вообще перестаёт дышать. Шерлок полагает это естественным, ведь дышать скучно. Глупо, так глупо было даже подумать о том, что такое простое действие способно успокоить гидру в его венах. Изнутри скребёт потребность, унизительная и примитивная, а в голове всё звучит и звучит: "Когда ты будешь готов получить помощь, я буду ждать тебя, брат". О, такие заманчивые речи. Чеширский братец был уверен, что Шерлок сдастся. Что придёт. И теперь желание разделить неясные и потому неприемлемые опасения на двоих становится всё сильнее и неприличнее. Он знал! Просчитал, увидел, спрогнозировал, что Шерлоку понадобится помощь. Поманил на конфетку и теперь издали наблюдает, как тонет в человеческих чувствах Шерлок. Сцепив зубы и держась из последних сил, он падает. *** Джон смотрит на порезанное запястье Шерлока как на нечто гадкое, склизкое, ползущее в стороны. При этом Шерлок с присущем ему равнодушием опускает запястье вниз, а лезвие отбрасывает как бесполезный мусор. Даже орать нет смысла, он сейчас далеко. Детектив называет это чертогами, а Джон кроличьей норой. Его друг не просто уходит, он спускается всё глубже и глубже вниз и сам порой не может выкарабкаться. Пока его тело медитирует на диване, а кровь всё течёт и течёт, его разум не позволяет ему это почувствовать. И Шерлок в достаточной степени упрямец, чтобы проигнорировать рану, следуя за белым кроликом в цилиндре. Чёртова Алиса. Подумав так Джон чувствует удар. Ему в грудину врезается нечто раскаленное, отчего он пропускает вдох или два. Он с беспокойством трёт место куда пришёлся удар. И идёт за бинтами, потому что, конечно, если кровь Шерлока заляпает сейчас антикварный ковёр, то сотрёт все колени над попыткой его оттереть уж точно не владелец крови. ***