снимая маски

Я не то чтобы много требую — сыр Дор Блю Будет ужином; секс — любовью; а больно — съёжься. Я не ведаю, чем закончится эта ложь вся; Я не то чтоб уже серьезно тебя люблю — Но мне нравится почему-то, как ты смеешься. Вера Полозкова

Арсений в последнее время чувствует себя как феникс, возродившийся из пепла — уверенно пьёт отвратительно пахнущий растворимый кофе, стагнирует, тянет себя за волосы из апатии и даже криво улыбается, глядя в зеркало. Именно поэтому внезапное предложение от Антона махнуть ночью на хэллоуинский рэйв-маскарад отрезвляет, выдергивает почти мгновенно из перманентного ничего, которое даже нельзя назвать тоской — безэмоциональный шар в груди. Он вкидывает вопрос в промежутке между потягиванием колы через трубочку, когда они лежат, лениво развалившись в креслах-мешках после съемок второго сезона Тейбл Тайма, укрытые спокойным полумраком арендованного дома, и Арсений соглашается, не думая. Не то чтобы он вообще был по рэйвам, фестивалям, маскарадам и прочему хаотичному, шумному, беспорядочному действу, — он всё-таки больше по театрам, музеям и арт-галереям, но ведь никогда не поздно открыть для себя что-то новое, верно? Подсознание колюче напоминает о том, что всё это — ради, из-за, для Антона; чтобы снова ловить его прищуренный взгляд из-под ресниц, слушать нелепые каламбуры, доверчиво утыкаться лбом в плечо в приступе смеха. Арсений чувствует себя жалким — не на целую сотню, но процентов так на пятьдесят точно. Или семьдесят пять. Морщится, отмахивается от навязчивых мыслей, роем теснящихся в голове, заталкивает встающее поперек горла ощущение поглубже, не обращая внимание на то, как оно царапает шипами глотку. Всё это потом, когда-нибудь, однажды. Он обязательно разберётся с этим дурацким невесть откуда взявшимся подрёберным чувством, но после. Антон шуршит наполнителем кресла-мешка, встает, неторопливо потягиваясь, раскапывает в бездонных карманах бежевых карго ключи от машины, машет приглашающе. Арсений подается вслед за ним, реагируя на движение — давно уже словились, научились выцеплять едва заметные жесты, распознавать эмоции без слов. Они вываливаются на улицу в сумеречный осенний воздух, и чёрный Шевроле, припаркованный на небольшом пространстве стоянки около ворот, отзывается на брелок, ослепляюще мигая фарами в уличной полутьме — часть фонарей в коттеджном поселке почему-то не горит. Арсений тормозит за спиной Антона, зябло поводя плечами и ёжась. — Подкину тебя до концертного, — тот кивает в сторону машины. — Смысл тебе такси брать. — Если не сложно. — Никаких проблем, — уверенно отвечает Антон, доставая из заднего кармана телефон, брякнувший уведомлением, и быстро набирая ответ одной рукой. Арсений слегка косится на светящийся экран — по ощущениям, яркость выкручена на максимум — успевает различить бело-синий дизайн ВКонтакте, становящийся с каждым обновлением приложения всё более ущербным, и отворачивается, выбрав разглядывать машину вместо чужой переписки. На корпусе, ровно залитом чёрным матовым напылением и усыпанном тонким слоем искрящегося осеннего инея, ни царапинки, а спереди сияет золотистая эмблема-крест. Железная зверюга сверкает благородной чистотой, вплоть до крыльев колёс — как можно доехать по дорогам Москвы до коттеджного поселка, сохранив машину чистой, Арсений в душе не ебёт. Видимо, это какая-то магия. А Антон — волшебник, выходит. Арсений оборачивается на него, глядя, как тот торопливо дописывает сообщение и машет ключами, зажатыми в левой руке, куда-то в сторону машины — садись, мол, чего стоишь. — Клёвая она у тебя, — с различимым уважением в голосе наконец озвучивает мысль Арсений, когда они одновременно шагают по направлению к Тахо, и протягивает руку, чтобы открыть переднюю дверь. — Мне тоже нравится, — улавливая мысль, улыбается Антон, обходя машину с другой стороны и садясь на водительское. Заводит двигатель, мгновенно оживающий и отзывающийся привычным урчанием, а потом тянется рукой к магнитоле, выкручивает регулятор обогрева салона практически на полную, щёлкает какие-то кнопки, и по сиденьям разливается долгожданное тепло. Арсений довольно щурится и тянется за ремнем безопасности. — Добро пожаловать на борт. Какую музыку предпочитаете? — смешливо вкидывает Антон и аккуратно сдаёт назад, выезжая с парковочного места. — Исключительно джаз, — в тон ему отвечает Арсений, хотя на самом деле джаз-то он слушает реже всего — в плейлисте перемешаны песни практически всех жанров, но обычно это либо электро, либо что-то из рока, иногда русский или зарубежный рэп, совсем редко — инди. Антон быстрыми движениями касается магнитолы, настраивая частоту и не отрываясь при этом от дороги — Арсений думает, что это как печатать вслепую, но круче, это магия особого рода — и из колонок, установленных в нижней части дверей машины, действительно начинают играть джазовые мотивы. Трек оказывается неожиданно знакомым, но название крутится на языке и никак не формируется в мысль. Они выезжают на Рублевское шоссе, и Антон ведет одной рукой, постукивая пальцами по рулю в такт джазовым мотивам, разливающимся по салону; прикусывает нижнюю губу задумчиво, поправляет зеркало заднего вида, щурится на оранжевые отблики фонарей, возвышающихся над трассой. У Антона откуда-то взявшаяся тонкая, чуть заметная царапина на щеке — видимо, задел бритвой утром, — спокойная уверенность во взгляде и сбившиеся разлохмаченные кудряшки. Арсений хочет отпечатать такого Антона — безмятежного, чуть растрепанного, вечернего — на сетчатке глаз. — Шаст, — окликает чуть слышно, крутит на запястье черную веревочку — талисман удачи. Тот молча поворачивает голову, кивает приглашающе — говори, мол, чего хотел — и возвращает взгляд на дорогу, кладя вторую руку на руль. У Арсения сердце стучит где-то прямо под ребрами, разгоняясь, по меньшей мере, до ста двадцати. — Помнишь тусовку в августе? — Смутно, — тот слегка ведёт плечом, взгляда от дороги не отрывает, и Арсений разгадать его мысли не может. Он уверен — хочет быть уверенным — в том, что Антон этого не помнит: вечеринка у Журавля, они оба пьяные вусмерть, нелепо танцующие под очередной трек Коржа, сталкивающиеся плечами и смеющиеся до слёз. Арсений тогда выждал подходящий момент, выцепил Шаста из толпы, утянул за рукав рубашки на балкон, в холодный и густой августовский воздух. Кажется, они целовались — торопливо, загнанно, будто боясь опоздать на поезд. Потом Арсений сбежал. Вылетел на лестницу, пересчитал суетливыми шагами ступеньки, вбил одной рукой адрес, чтобы вызвать такси. Ждал, прислонившись к стене дома и зябло ёжась от холода, высматривал Персеиды; подъездная дверь не распахнулась, как в фильмах, и никто не вылетел его догонять. Беззвездное небо смотрело колко и равнодушно, и Арсений тогда порадовался этому безмолвному одиночеству, потому что всё равно не смог бы ничего объяснить. Ни Антону, ни самому себе. — Ты свалил тогда ещё так резко. Правда не помнит или закидывает крючки? Арсений заглатывает наживку: вспоминает, как шарахался от Антона весь следующий месяц, избегал прямого взаимодействия и контачил, по сути, только на сцене. В Твиттере тогда обсуждали их сыгранность, медленно разваливавшуюся, как надтреснутая ваза, которая всё ещё не разлетелась на черепки окончательно, но начала крошиться на оббитых краях; Стас уже не намекал, а напрямую говорил, что хочет больше их дуэта, что рейтинги будут падать, что им нужен фансервис — Арсений моргал в тягучем беспамятстве и отбивался дежурными фразами. Не задумывался, что за ощущение потихоньку разрастается где-то в груди. Или, может, не хотел задумываться. Медленно терял фокус, становился рассеянней, не мог словиться на концертах и съемках; осознавал, что ситуация бесит, и хочется не видеть Антона несколько месяцев подряд, засунуть голову в холодильник, чтобы заморозить все мысли, запереться в комнате и не совершать ошибок, как завещал Бродский, но вместе с этим хочется и противоположного, и Арсений не понимал тогда, что делать с этим контрастом. Он и сейчас всё ещё ничего, блядь, не понимает. — Прости? — возвращается в реальность, вытаскивая себя из воспоминаний, медленно собирает шесть букв в слово — то ли утверждение, то ли вопрос, — поворачивает на Антона голову. — За что? — переспрашивает Антон, не отводя взгляда от дороги. — Я тебя поцеловал тогда, — на выдохе, еле слышно. Вот оно: с места в карьер, кубарем, обрывая все нити сожалений, сходя с моста и бросая за спину зажженную спичку. Антон молчит. Арсений осознает, что пропустил момент, когда они въехали в город, и моргает, щурясь, когда автомобильный светофор загорается красным. Люди начинают течь по криво выкрашенному на асфальте полосатому пешеходному переходу сплошным серым пятном, шумным и дёрганым. — Прощаю, — наконец говорит негромко Антон, мягко отпуская тормоз, и Тахо плавно трогается, неспешно катясь по вечерней Москве, мелькающей отблесками загорающихся фонарей. Пробки в восемь баллов дают о себе знать, и машины медленно текут по городским артериям, словно в замедленной съемке — Арсений бы посмотрел такой фильм. Какое-нибудь артхаусное кино, где два человека едут по бесконечному шоссе, перекидываясь бессмысленными словами, обрывками речи, и каждый думает о своём. Временной парадокс, петля сознания, замкнутый круг. Он не замечает, как машина сворачивает на Тверскую, а в лобовом стекле вырастает серое здание концертного клуба с бликующими от уличного света стеклами. Смаргивает это внутреннее оцепенение только тогда, когда слышит голос Антона, что-то настойчиво ему сообщающий, но этого не хватает, чтобы полноценно выползти из-под пелены задумчивости. — Я найду пока, куда приткнуться, и догоню тебя, — повторяет тот, сосредоточенно выворачивая руль, чтобы проскользнуть между рядами машин, и притормаживает. — Иди. — Спасибо, что подкинул, — Арсений отстегивает ремень безопасности не глядя, наощупь, ловит, удерживает взгляд. И будто бы ничего не случилось. Будто бы не было этих оранжевых бликующих фонарей, бесконечной дороги, ровного тона, в котором явными штрихами вычерчено равнодушие, раз за разом отзвуком отдающееся в ушах. — Вали уже, мне запарковаться надо, — Антон слегка улыбается ему, но в этой улыбке будто бы сквозит напряжение — Арсений подсознательно различает тревогу, безошибочно выцепляя её из-за показного спокойствия, но никак не комментирует. Незачем. Вместо этого выбирается из машины, аккуратно прикрывает за собой дверцу, чтобы не хлопнуть. Мысли гудят роем пчел в голове — Арсений мысленно надевает на себя сетку пчеловода, чтобы они не жалили, и шагает в сторону концертного клуба, не оборачиваясь на отъезжающую машину. Выцепляет себе одну из предложенных на входе карнавальных масок — ему выпадает черная, с пестрыми перьями — скидывает в гардероб куртку, показывает штрихкод на электронном билете нервному охраннику и поднимается, скользя пальцами по холодным перилам, на второй этаж, откуда отзвуками доносятся биты какой-то модной современной песни. Арсений не злится на то, что, начав разговор, они так ничего и не прояснили, не поставили ни точку, ни запятую; не злится на Антона с его равнодушно-безучастным «прощаю»; не злится даже на самого себя, в конце концов — а хотелось бы. Он бы обрадовался, если бы получилось разозлиться на эту недосказанность между ними, развести себя на эмоции. Вместо этого оглядывает танцплощадку, чтобы вытрясти из головы вязкие, тягучие, медово-горькие мысли. По залу развешана тоненькая паутина, на стенах темнеют силуэты летучих мышей, с потолка свисают лианы с кроваво-бордовыми листьями. Вокруг довольно много народа: кто-то в масках — пёстрых, с перьями, как у него самого, парочка даже с мехом, но жутких нет, хоть это и преддверие Хэллоиуина. Люди задевают друг друга локтями, осыпают разноцветными конфетти, пересмеиваются. Внезапно ритмы диджейского сета угасают, затихая, и Арсений гаснет вместе с ними; на несколько мгновений танцпол погружается в мрачную тишину. Арсений выцепляет шелест обрывков разговоров, разгоряченные тела, блестки, осыпающиеся с лиц — всё словно в замедленном видео. Диджей уже должен накрутить следующий мэшап, но зал всё ещё остается погруженным в молчание огромных колонок, которые лишь перемигиваются неоновым свечением. На несколько секунд становится тихо, как во сне, длинном и тягучем, словно ириска из далекого детства, снова и снова липнущая к зубам и дёснам. Хочется линчевать, искоренить, вырвать это подреберное ощущение растерянности, в котором растворяется Арсений, выцепить себя из этого повторяющегося сна. Кто-то слегка стучит пальцами ему по спине, заставляя вздрогнуть и обернуться. Арсений оборачивается, натыкается взглядом на сияющую маску, раскрашенную оранжевыми и красными всполохами, от неожиданности шарахается в сторону. За спиной из колонок начинают звучать неправильные, визгливые ноты какого-то современного электро, нарастает шум толпы, возвращаясь в прежние пятьдесят децибел. Маска ловит его за запястье и голосом Антона выговаривает тонущее в многоголосье толпы «привет». — Покурим? — звук снова теряется в шуме — впрочем, Арсений давно привык читать по губам. — Там какой-то перебой с аппаратурой, наебнулось всё. Организовали хуево. И Арсений медленно бредет вслед за ним через толпу, наступая на печально сияющие блёстки под ногами. Дверь курилки громко хлопает, закрываясь за ними, и он опускает веки, морщась от резкого звука, отдающегося стократным эхом в ушах и тяжёлой голове, прислоняется плечом к стене. Антон без слов вкладывает ему в пальцы длинную сигарету, щелкает колёсиком зажигалки. Арсений затягивается, выдыхая сквозь зубы горьковатый дым. Под веками мелькает калейдоскоп цветных картинок — вот их первая встреча, и Антон устало щурится, глядя на костюм Арсения — но в глазах у него пляшут поистине бесовские смешинки, только рогов на голове не хватает, — вот он с максимальным пафосом вдохновенно рассказывает про топ рэперов, которых обязательно нужно послушать, «это же такая культурная база, ну вы че», успевая вворачивать шутки и разбавляя напряжение всей их команды. Вот он подкидывает его до съемной московской квартиры, хотя живут они в черт знает скольки километрах друг от друга, вот они сидят с вином в пластиковых стаканчиках, и между ними определенно искрит что-то важное, не до конца понятое, но трепетное — и оттого ещё более загадочное. Арсений открывает глаза. Антон снимает маску, обнажая задумчивый взгляд. Внезапно выясняется, что он стоит очень близко — так, что можно уловить сбитое дыхание и разглядеть мелкие трещинки на обкусанных губах. — Мы могли бы взять билеты и махнуть в Италию, — говорит, чуть поворачивая голову. — Тусить на какой-нибудь дорогущей вилле, есть пасту и лазанью, купаться по ночам, искать безлюдные пляжи. Арсений моргает, вперивает взгляд в кафельную плитку с мудреной росписью, которой отделаны стены, прослеживает узор — главное, не смотреть на Антона; от отголосков фразы сердце дребезжит под ребрами так, что хочется вскрыть грудную клетку. У Арсения в голове остатки здравого смысла, мешающиеся с абсурдом. У Арсения девяносто девять причин сказать «да» и одна причина сказать «нет». Арсений вместо этого пожимает плечами. У нас ведь медийность, билеты на съемки, разлетающиеся за секунды, вторая строка в «актуальных темах» в Твиттере, карьера в шоубизнесе; наконец, личные проекты, — хочет сказать он. У нас ведь график, жизнь по часам, расписание на полгода вперёд, своё и публичное сливается воедино, мелькает перед глазами размытыми цветовыми пятнами моторов, переполненных залов, отметок в Инстаграме. У меня ведь театр, спектакли, вселенная Островского, пёстрые охапки цветов и в каждом втором букете — записка; у тебя свои шоу, турниры по покеру, стримы Площадки, запись треков. У меня самолеты между городами, оверпрайсд кофе в аэропортах, отдающий горьким привкусом перелёта, Нева, бьющаяся о гранит и сгорающая под закатным солнцем; у тебя пар от электронок, пахнущий отчего-то ягодной жвачкой из детства, ночи за рулем, когда оранжевые фонари отбрасывают задумчивые тени на притихшую Москву, свой собственный ритм жизни. У тебя же наверняка есть кто-то, от чьих сообщений экран телефона вспыхивает очередным уведомлением. Ты же сам прекрасно знаешь, что мы никуда не улетим — так к чему этот фарс, — хочет сказать Арсений. Я ведь тебе даже не нужен. Возможно, я вообще никому не нужен, — но это так, между нами. Быть может, это не то время, и мы действительно вместе в средневековье — чистим шлемы и точим копья перед очередной междоусобицей; в девятнадцатом веке в Петербурге — снимаем вскладчину квартиру, скидываемся на пропитание и строим революционные планы; в далеком будущем, где над землей перехватывает власть искусственный интеллект, — хочет сказать Арсений. Быть может, это не то место, и мы действительно вместе где-то в солнечной звонкой Италии; в тусклых драных дворах Омска; в притихшей крохотной деревушке посреди безмолвной тайги, практически отрезанной от человечества, — хочет сказать Арсений. Быть может, это не те мы. Арсений сглатывает кислый привкус, прежде чем находит голос. — Ты же сам всё понимаешь, — выдыхает наконец, снова устало прикрывая глаза. — Нет, я не понимаю, и ты не хочешь это понять, уж прости за тавтологию, — внезапно резко огрызается Антон, и Арсений чувствует его теплое дыхание где-то на своей макушке. — Мы, блять, можем хотя бы попробовать. Оно может выгореть, а может и не, но, бегая друг от друга, мы это не выясним. — Это ты надумал, пока машину парковал? — Арсений нервно усмехается, цепляет заусенец на указательном пальце. — Это я надумал со дня нашего знакомства, — хрипло отзывается над ухом. Внутри что-то дрожит и колется, мешая дышать, всеми внутренностями отказываясь принимать факт того, что Антон в него — взаимно? Потому что, ну — кто угодно, но не он. Фоном дрожат басы, прорывась отголосками в повисшую тишину. Арсений открывает глаза, в последний раз ловит задумчивый и серьезный взгляд Антона — серьезнее, чем обычно, и медленно выдыхает сигаретный дым, стаскивая мешающую маску с щекочущимися перьями. Хочет сосчитать до ста, но сбивается где-то на тридцати двух. Потом Антон Арсения целует. Арсений чувствует спиной холодную кафельную плитку, к которой его прижимают спокойные руки, чуть вздрагивает от этого ощущения, но всё это настолько неважно, что даже не хочется сосредотачиваться. Зато хочется сосредоточиться на том, чтобы выцепить мягкие чужие губы, скользящие по его собственным губам, поймать тихую, осторожную улыбку, запомнить эти рваные выдохи сквозь зубы. Зациклить на повтор то, как Антон широко и мокро мажет языком по шее, прихватывает кожу ниже, оттягивая ворот футболки, скользит носом по ключице. — Сладость или гадость? — щурится Арсений, откидывая голову назад и подставляясь под новые поцелуи. — Ты два в одном, — смешливо тянет тот в ответ, довольно улыбаясь. — Я сорвал джекпот на Хэллоуин. Мог бы и раньше, между прочим, если бы кое-кто не выебывался. — А сам-то, — возмущенно округляет глаза Арсений, но тут же с шипением морщит нос, когда Антон всё-таки легонько прикусывает, оставляя краснеющий след на шее. — Ладно-ладно, молчу. Пока что.