Холодные ночи

Тот факт, что грубые руки Катюши вызывают дрожь во всём теле, уже давным давно перестал пугать. Наоборот, Юре кажется, что именно с лучшим другом он испытывает всё то, что вряд ли смог бы прочувствовать с Аней или любой другой девушкой. Да, было бы возбуждение, было бы желание, но головокружения от горячих, но таких крепких рук невозможно почувствовать ни от кого другого: ни от скользких мужских ручищ, ни от ласковых женских ладошек. Костя касается его так, будто не они находились в относительной безопасности от фронта. Будто вражеские машины продолжают разрушать жизни смертных, заставляя воплощения ходить по краю. Будто эта война не закончилась пару недель назад их победой, а всё ещё висит над ними страшными звуками летящих снарядов, заставляя цепляться друг за друга как в последний раз. Юра пытается не думать о войне, когда лучший друг стискивает его бёдра, прижимая к холодной стене. Он тянется к горячему телу, помогает разобраться с формой и скинуть лишние ремни и тряпки, пока Костя пытается разобраться с обувью, при этом не отрываясь от партнёра. Уралов был тем, кто сумел сохранить своё спокойствие в это время. Отдавая приказы, анализируя происходящее и обдумывая последующие действия, он являлся тем, кто удерживал Танкоград от поспешных поступков. Злость, которая раньше была чем-то из ряда вон выходящим, с новым устоем стала привычной, да настолько, что Свердловск чувствовал потерянность, наблюдая за общением товарища со своим ребёнком. Когда-то растерянный и неловкий Челябинск стал тем, кого стоило держать в пределах видимости, чтобы контролировать его вспышки агрессии. Татищеву кажется, что всё изменилось, когда он поцеловал его, не сдержав эмоций. Развал Империи, две тяжёлые войны, иные установки в новом Государстве — всё это заставило бы измениться и более старое воплощение. И когда Юра впервые взял на руки Магнитогорск, рассматривая в мальчике такие родные черты лица, он понял, что посвятит себя ему не как старший брат, а как отец. Желание дать ему детство, заботу, безопасность и семью — именно это стало причиной, вследствие которой эмоциональное недержание на подчинённых и первопрестольную стали чем-то привычным. Ведь оттого, как тыл выполняет свою работу, зависят дела фронта. А единственное, чего хотел Юра — это как можно быстрее закончить с фашистами и их идеологией. Танкоград привык за эти тяжёлые годы, что нежность им не поможет. Однако слабость, которую пытался срубить на корню ещё Данис в далёком детстве, оказалось не сломить что в восемнадцатом, что в двадцатом веке. Она осталась внутри, ждала возможности выбраться. И когда Юра пошёл на поводу своих эмоций, всё превратилось в нечто странное. Первый поцелуй Челябинска произошёл с лучшим другом. Грубый, сухой, ни в коем случае не ласковый, он стал тем, что сблизило их намного больше, чем простых товарищей. В нём не было всепоглощающей пошлости, как рассказывали Юре старшие, не было нежности, о которой он мечтал, смотря на Пермь. Однако сердце старательно отбивало свой ритм, желая то ли сломать рёбра воплощения, то ли достучаться до его окрылённого счастьем мозга. Юра учился с Костей всему впервые. Как задерживать дыхание каждый раз, стоило им оказываться слишком близко; как прикоснуться, чтобы передать всё то, что не можешь выразить словами. Язык будто бы становится совершенно инородным телом, не подвластный мозгу. Молчит, когда это нужно, липнет к нижней челюсти, отказываясь говорить чётко и ясно. Но стоит Уралову прикоснуться к нему снова, — весь напряжённый, сжимающий его так, будто бы боясь чего-то поистине жуткого, — как тот приходит в движение, становясь до того лёгким, но удивительно чувствительным, что страх закрадывается глубоко под твёрдую черепушку. Первый поцелуй произошёл из-за его, Танкограда, эмоций, второй из-за чувств Уралова. И Юра задумывается о том, что что-то идёт не так, когда они целуются в его кабинете в третий раз. Они не обсуждали поступки друг друга, вернувшись к работе и повседневной жизни. Будто бы и не было тех моментов, когда они цеплялись друг за друга так, как делают влюблённые. Юра спихивал это на воспоминания об их отношениях в прошлом, когда проявлять заботу друг к другу было чем-то естественным. Но тогда они оба, взбешённые до желания взять в руки оружие из-за указа Москвы, будто бы сорвались с цепей, скинув документы с лампой со стола. Татищев только краем сознания успокоил себя в тот момент тем, что лампа не горела, а соответственно, не могла стать причиной возгорания. В то же мгновение все его мысли закрутились вокруг жаркого дыхания Уралова, который прижимал Челябинск к его же столу, толкаясь бёдрами настолько очевидно, что не нужно было даже думать о намерениях. С того раза они поменялись местами. Именно Татищев стал тем, кто сдерживал внезапно вышедшего из себя Уралова, помогая с работой и организацией помощи Ленинграду. Возможно, дело было в том, что все свои эмоции Свердловск срывал на нём и его теле, а, возможно, дело было в чём-то ещё. Юра старался об этом не думать. После тех ситуаций они возвращались к тому, с чего начинали, общаясь так, будто бы не их дуэт дрочил друг другу пару минут назад. Это становилось ночным кошмаром во плоти, потому как Челябинск, смотря на драгоценное золото в глазах лучшего друга, забывал о яркой осени, которую видел в Анюте. Пермь, что так неправильно выглядела в военной форме, хотелось спрятать от всего того кошмара, что происходил вокруг. Татищев хотел снова видеть улыбку на красивом лице любимой девушки, наблюдать за её счастьем, слушать её ворчание и тихое пение. Снова иметь возможность заплести в рыжие пряди цветы, чтобы очаровательные ромашки украшали рыжие локоны Теперь же Юра хотел ощущать чужой вес на своих руках, прижимая Костю к стене. Задыхаться от его стонов, от жара, которым он безвозвратно делился, чувствовать то, насколько открыто лучший друг тянется к нему губами, желая то ли расцеловать, то ли сожрать всего с потрохами. Татищев не знает ответа на этот вопрос, но более чем чётко понимает, что был бы не против и того, и другого. Костя горячий настолько, что можно обжечься, сгореть заживо. И он будто бы пытается это сделать, прикасаясь абсолютно везде, сжимая до синяков и красных отметин. Это должно пугать, особенно когда Уралов так уверенно ведёт его в его же квартире, укладывая на кровать и нависая сверху. В другой иной ситуации Татищев почувствовал бы непонимание и напряжение. Ситуация была говорящая, их обнажённость не менее кричащей. Но взгляд, которым на Юру смотрел Костя, заставлял прикасаться: приласкивать, обнимать, направлять. Уралов оставлял на чужом теле отметины, но не классические засосы, а синяки от рук. Синие или фиолетовые, они приковывали взгляд, заставляя задуматься о том, какого чёрта они творят. Но каждый раз, стоило Татищеву встретиться взглядом с глазами лучшего друга, как рот отказывался говорить необходимые вещи. Костя целуется грубо, но не жестоко. Жадно, желая занять все мысли тем, что происходит прямо здесь и сейчас, не позволяя задуматься о будущем. Сжимает так, будто наконец-то дорвался до того, о чём так долго мечтал. Юра думает, что дело в человеческом тепле. В том, как пульсирует кровь в венах, как перекатываются мышцы под кожей, как чарующе под его руками отзывается тело. Костя, например, отдаёт в такие моменты всего себя, без лишних проблем заставляя Танкоград обратить всё свое нутро на него. Неважно, будь это граничащая со здравым смыслом пошлость, неприятности в действиях или словах, Юра терял всего себя, видя и чувствуя, как всевозможные верёвки, сдерживающие когда-то вспыльчивого Екатеринбурга, рвутся. И вид этот вряд ли возможно будет когда-либо забыть. Уралов заставляет лучшего друга согнуть одну ногу в коленке, опираясь на неё и выпрямляясь. Он смотрит на распластанного на кровати Татищева, который не дёргается и не кроет его матом, а ждёт. Сглатывает ком в горле, заставляя адамово яблоко двигаться; тяжело дышит полными лёгкими, поднимая грудную клетку вверх; напрягает живот, то ли демонстрируя, то ли красуясь чётко очерченными мышцами. Свердловск сжимает чужую коленку, скользя ладонью на бледное бедро, приглаживая чувствительную кожу. Он наблюдает, устраиваясь на постели более устойчиво, протягивая руку и усаживая товарища на кровати, оказываясь лицом к лицу настолько близко, что можно было почувствовать прерывистое дыхание на опухших губах. — В прошлый раз ты не дал мне закончить, — смотря на красные губы башкира, вспоминает прошлый их секс Костя, укладывая чужую ладонь на свою талию, а своей прочерчивая дорогу от внешней стороны бедра к стоячему члену друга. Обхватывая головку и большим пальцем размазывая подступающую смазку, он наклоняется к лицу Юры, в самые губы сообщая: — Сейчас я хочу дойти до конца. По коже бегут мурашки от прошившего всего парня возбуждения. Костя — такой непривычный, но притягательный, откровенный, но интимный, — пробуждал в Татищеве что-то неизвестное. Мозг понимал, что что-то не так, что, если они продолжат в том же духе, это невозможно будет стереть, чтобы их отношения вернулись к тому, чем были изначально. Друзья не надрачивают друг другу на рабочем столе. Они не целуются до слабости в ногах, не сжимают в объятиях так, как принято делать с девушками — жадно, но трепетно, крепко, но нежно. Даже лучшие друзья подобным не промышляют. Костя коротко чмокает красные губы напротив, заглядывая в глаза и сжимая член в руке крепче. Юра на подобное стискивает челюсть, откидывая голову назад и тяжело вздыхая от холода на бёдрах, когда Уралов спускается вниз. В горле собирается ком из вязкой слюны, заставляя смотреть на потолок, нежели на событие у ног. Свердловск гладит его ноги, спускаясь на пол и раздвигая колени, оставляя мокрый поцелуй на коленке. Юра чувствует, как чужое дыхание ласкает кожу, как оно плавно поднимается вверх, заставляя облизнуть сухие губы. А когда головки касаются горячие губы, пряча от холодного воздуха, изо рта вырывается стон. Челябинск стискивает постельное в кулак, аккуратно опуская голову и встречаясь взглядом с золотом в глазах. Дыхание мгновенно перехватывает от горячего металла, который заставляет плавиться абсолютно везде: в голове, в сердце, в теле. Юра наблюдает за тем, как лучший друг просовывает руку под его ногу, пошло причмокивая членом и закидывая чужую конечность на своё плечо. Татищев не противится, наоборот пододвигается ближе, облизывая губы и запуская руку в мягкие пряди, убирая их с мокрого лба. И Уралов благодарит его за это тем, чем может на данный момент — заглатывает глубоко, жадно, до ужаса развратно. Пальцы ног поджимаются от сумасшедших чувств, а рука напряжённо замирает на чужой макушке, не надавливая, но и не отодвигая. Эта граница словно держит у его виска пистолет, как бы говоря, что стоит ему перешагнуть эту грань, и отшмётки мозга полетят из его черепушки куда подальше. Но Юра и без пули чувствует отсутствие сознания, особенно когда шершавый язык собирает слюну со смазкой с самого основания. Плевать на неправильность ситуации и её пошлость. Плевать на то, что после это может окончательно уничтожить их дружбу. Прямо сейчас Уралов был с ним честен как никогда, и Юра не мог это игнорировать, стискивая челюсть и незаметно для себя двигая тазом. Изо рта рвётся хриплыми стонами чужое имя, которое всегда ассоциировалось с теплом. Сейчас же ситуация не поменялась, но температура контекста, с которым теперь был связан Костя, значительно повысилась. Чмокающий звук заставляет согнуться, прижавшись лбом к разноцветным волосам. Уралов заглатывает глубже, но Татищев, обхватив тёплые щёки руками, останавливает его. Юра тяжело дышит, стараясь отдышаться, втягивая здоровыми лёгкими запах мыла. Ему нужно время, чтобы взять себя в руки, а Костя, поднимая голову и рассматривая чужое лицо, льнёт к бледной руке. Он ластится, удерживая взгляд на красных губах напротив, и Танкоград чувствует, как от такого друга кончики его ушей начинают гореть. Юра сглатывает ком в горле, наклоняясь ниже и целуя Свердловск вновь. Не как Уралов пару мгновений назад, но так же мягко, неторопливо, игнорируя запах и вкус. Отрицательные стороны секса с лихвой компенсировал Костя, который от подобного действия прерывисто вздыхает, сжимая чужое бедро на своём плече покрепче. Он приглаживает второй рукой широкое плечо, устраивая свою конечность на задней части шеи и притягивая партнёра ближе к себе, углубляя поцелуй. Юра чувствует, как его плавно сгибают, как Уралов укладывает партнёра на постель, отпуская бедную конечность. Челябинск её мгновенно вытягивает, руками обхватывая крепкую талию и довольно вздыхая, когда Костя садится сверху, ягодицами притираясь к члену. — У меня нет вазелина, — в горячие губы сообщает Юра, опуская руки на напряжённые ягодицы, мягко сжимая их и приглаживая большими пальцами. — Я подготовился, — так же в губы сообщает Костя, останавливая мозговую активность в чужой черепушке. Татищев вспоминает, что в коридоре он стаскивал военную форму. Ремни, застёжки, мелкие пуговицы — он помнит каждую, потому что сам носит точно такую же униформу. И тот факт, что Уралов где-то почистился и растянулся, казался ложью. Однако пальцы касаются горячей ложбинки, опускаясь ниже и собирая немного мази на подушечки, заставляя Татищева сглотнуть ком в горле. Он прикасается к мышцам, наблюдая за тем, как Уралов прикусывает верхнюю губу, глубоко дыша носом. И стоит одному пальцу проскользнуть внутрь, надавив на податливые стенки, как тишину рушит громкий вздох со стоном. Юра мгновенно ретируется, однако Костя, хватая его запястье, двигает тазом назад, сгибаясь и пряча лицо на чужом плече. Сердце отбивает свой ритм под крепкими рёбрами, но Юра чувствует его силу во всём теле. И то, как легко Костя оказывается скинут на спину, вызывает ещё больше трепета в груди башкира. — Когда успел? — нависнув сверху, хрипит Татищев, устраиваясь сбоку, протиснув колено меж чужих бёдер и носом приласкавшись к румяной щеке, ладонью накрыв всё ещё стоячий член Уралова. — Неужели на… — Я съездил домой, — вздыхает Костя, зарываясь пальцами в чёрные пряди. — А почему в форме? — допытывает Танкоград, сжимая головку и большим пальцем очерчивая её форму. — Тебе нравится. Татищев выпрямляется на одной руке, заглядывая в золотые глаза лучшего друга, который говорил не столько удивительные, сколько странные вещи. Однако мат, произнесённый Ураловым сквозь стиснутые губы и собранными в кулак чёрными волосами, дал понять, что время для раздумий было выбрано неудачно. — Соглашусь, посмотреть есть на что, — соглашается Челябинск, оставляя на красной щеке мокрый поцелуй, когда ладонь в волосах расслабляется, убирая руку с чужого члена на кубики, приглаживая развитые мышцы. — Покажешь, как ты… делал это? Костя замирает, то ли обдумывая, как посильнее въебать, то ли прикидывая, получится ли у него совершить подобную пошлость на чужих глазах. Юра видит, как и без того румяные щёки краснеют на глазах, отчего губы растягиваются в улыбке. Его руки обвивают широкую грудь, а смех заставляет спрятать смущённое лицо в чужих волосах. Костя тяжело вздыхает в родных руках, обнимая в ответ и переворачивая их дуэт, вновь оказываясь сверху. Татищев смотрит в золотые глаза напротив, видя, как Уралов сглатывает, как его кадык двигается вверх-вниз, притягивая взгляд. Но когда Костя слезает с твёрдых бёдер, подползая к изголовью кровати и раздвигая ноги, Юра садится на постели, не думая и обхватывая собственный член. Свердловск прогибается в пояснице, демонстрируя упругие ягодицы, заставляя приковать к ним взгляд. И стоит к данной паре присоединиться широкой ладони, плавно проскальзывающей вниз, рука на члене сама собой приходит в движение. Особенно когда Костя прогибается сильнее, проникая внутрь сразу двумя пальцами, громко вздыхая. Юра сглатывает вязкую слюну, собирая постельное в ладонь и сжимая кулак с членом крепче. Голова идёт кругом так, будто перед ним находится не лучший друг, с которым они прошли огонь и воду, а любимая девушка. Будто он впервые видит чужое тело, то, на что оно способно. Войне хватило небольшой палитры бордовых цветов, чтобы показать чудеса, которое может сотворить человек ради спасения. Челябинск не должен испытывать любопытство по отношению к тому, как именно отреагирует Свердловск, если Татищев добавит свои пальцы, раздвинет сильные мышцы. От осознания, что Костя хочет зайти с ним дальше, рука замирает на пульсирующем от возбуждения члене. Кровь бурлит под кожей, подначивая продолжить, кончить от развивающихся перед глазами событий. Однако мозг будто бы нашёптывает остановиться, дать себе время перевести дух, чтобы получить нечто большее. Дрочка вдвоём дала Татищеву возможность взглянуть на секс иначе. Тот больше не был окутан тайной, не был табуирован и мерзок пошлостью чужих слов. Наоборот, именно эта развратность дала Юре возможность взглянуть на Костю под иным углом, с другой стороны, когда тот так искренне говорил о своих желаниях. Подползая к Уралову со спины и обхватывая руками широкую талию, Челябинск мягко целует выпирающую косточку на задней части шеи. Он гладит чувствительную кожу, ласкает ещё нетронутые сегодня места. В голове больше не было размышлений о том, что они переступают последнюю грань, что они позорят весь мужской род данными действиями. Сейчас значение играл жар чужого тела, тяжёлые стоны и липкий пот, который будто бы притягивал два города друг к другу. То, как Костя тянется к нему чистой рукой, как прижимается широкой спиной к груди, притираясь ягодицами… Невозможное явление, которое нельзя было и представить, а Свердловск ещё и сам направляет член в себя, стискивая челюсть. Юра хочет проматериться оттого, с каким усердием головку члена обхватывают крепкие стенки, побуждая толкнуться бёдрами вперёд, погрузиться в жаркое нутро. Руки сжимают напряжённые мышцы на чужом теле, невнимательно царапая тонкую кожу на боках. Оба города тяжело дышат, но если Уралов старается расслабиться, то Татищев сходит с ума от обволакивающего его запаха и неизведанных ощущений. Он плотно прижимается губами к плечу, собирая пот и приласкиваясь к горячему телу, проскальзывая вглубь. И оглушающий всё нутро вздох, смешанный с проклятием, сжигает последний мост. — Прости, — в шею шепчет Юра, плотно прижимаясь к натренированным ягодицам и приглаживая руками грудь Свердловска, что двигалась вверх и вниз с громким дыханием. — Прости, Кость. — Всё хорошо, просто не двигайся, — откидывая голову на крепкое плечо позади себя, просит мужчина. Он сдувает со лба упавшую чёлку, глубоко дыша и расслабляясь, прикрыв глаза. — Дай мне время привыкнуть. Нутро разрывает от желания поступить иначе — выйти, чтобы член обхватил холод, а после вернуться в горячее нутро, которое так восхитительно сжимает его со всех сторон. Юре хочется двигаться, хочется начать движение, но единственное, на что его хватает — это губами прижаться к горячей щеке лучшего друга, носом притираясь к мягкой коже. Уралов поворачивает лицо в сторону, запуская чистую ладонь в короткие волосы и притягивая к себе за макушку. А Татищев и без направления прикасается к красным губам, прижимаясь ближе, чтобы лучший друг только не потянул шею ради этой ласки. И когда Свердловск стонет в его же губы, начав плавно двигать тазом, сердце пропускает удар. Первый толчок, кажется, высасывает душу. То, как его затягивают, как отказываются отпускать на выходе и как свободно сильные мышцы растягиваются при входе — всё это заставляет толкаться сильнее, быстрее. Уралов держится двумя руками за изголовье, прогибаясь в пояснице и подставляясь, в то время как Татищев не может отвести глаз от округлых ягодиц. Он сжимает крепкие бёдра, наблюдая за тем, как от каждого его толчка партнёра толкает вверх. Это гипнотизирует, побуждает толкнуться сильнее, чтобы только увидеть, как именно мышцы отбивают его толчки, пока слух не улавливает глухой стук и мат. — Кость? — останавливаясь, привлекает чужое внимание Татищев, перекладывая руки с бёдер на плечи Уралова, поднимая того и поворачивая нахмуренное лицо к себе. — Ударился? — Ты долбишься, как дятел, — искренне делится мнением пострадавший, морщась и потирая красный лоб. — Ладно зад, но голова-то мне ещё нужна. — Не говори так, — обнимая лучшего друга за шею и губами потянувшись к болячке, просит Челябинск, оставляя короткий поцелуй на виске. — Твоему заду неприятно слышать подобную ругань. Костя чертыхается, отворачиваясь, а Юра прячет улыбку в волосах лучшего друга, вновь целуя его и с сожалением покидая горячее нутро. Он отодвигается в сторону, толкая не ожидавшего подобного ребячества от друга детства Костю, упавшего на жёсткий матрац спиной. Хмурясь и приподнимаясь на локтях, Уралов наблюдает за собирающим подушки Танкоградом, который подползает с ними ближе, разводя чужие ноги в стороны. Самостоятельно поднимая тяжёлый таз партнёра и подкладывая под него мягкие изделия, он переводит внимание на молчаливого пострадавшего, гипнотизируя красный лоб и старательно игнорируя пульсирующий член между ног, прежде чем нагнуться к красивым мышцам. — Это ты так заботишься? — сглатывая ком в горле от мягких поцелуев в живот, интересуется Уралов, наблюдая, как чёрный ёж спускается губами всё ниже и ниже, ложась на постель и сгибая ноги в коленях, дабы не мешало изголовье. — А ты думаешь, дятлы просто так долбятся по дереву? — подбородком прикасаясь к красной головке, интересуется Татищев, поднимая голову и изгибая пересечённую бровь. — Они жрут жуков под ними, тем самым помогая. — Пиздец ты нашёл время, — тяжело вздыхает Свердлов, ложась на постель и прикрывая глаза. — С кем ещё, кроме тебя, мне позволено такое делать, — смеётся Юра, вновь опуская глаза на член перед глазами, сглатывая. Костя его не принуждал ни к чему. Да, был инициатором поцелуев и объятий, да, лез под нижнее бельё первым. Но он не связывал его, не выворачивал конечности, не бил по голове, дабы их действия казались нормой. Единственное, что он делал — это смотрел в глаза, прежде чем прикоснуться, сжать в своих руках, как нечто самое дорогое в жизни. Он давал ему время отступить, прежде чем прикасался губами, прежде чем лез под одежду, прижимая или позволяя прижать себя. Плевать уже на эту злоебучую норму, если они оба делают то, чего желают. Плевать, что скажут смертные, которых не станет через пару десятков лет, человеческий век короток, а дружба Свердловска и Челябинска длится чёртовых два века. Даже Агиделю плевать на личную жизнь младшего брата, потому что они друг друга терпеть не могут, чтобы болтать, как подружки, о личной жизни каждого. У Юры сейчас в руках находится тот, кто всегда был рядом с ним. Не физически поддерживал, как старший брат, а духовно, направляя и остужая особо амбициозные планы. Костя был тем, с кем Татищев делился всем: своими невзгодами, счастливыми моментами, тайнами и мечтами. Он всегда был тем, кто шёл к нему навстречу, так в чём проблема закрыть глаза на чужой шёпот, прислушавшись к тому, кто так тяжело дышит из-за него же? Выпрямляясь и подхватывая чужую ногу, Юра закидывает тяжёлую конечность на своё плечо, пододвигаясь ближе и обхватывая чужой таз руками. Направляя член в горячее нутро, он стискивает челюсть, проскальзывая внутрь и замирая, чтобы простонавший Костя привык к ощущениям. И когда тот поднимает голову, видит лишь пялящегося на выходящее предсемя из чужого члена партнёра. Свердловск тоже опускает взгляд ниже, стискивая постельное, когда Танкоград делает первый плавный толчок, плотно проезжаясь по простате членом. Юра старается не входить до конца, двигаясь мягко и плавно. Он не долбится, как в первый раз, прислушавшись и стараясь действовать мягче, нежнее. И Костя прогибается в пояснице, упираясь макушкой в постельное, самостоятельно подмахивая бёдрами, желая ускориться именно от этого. А Татищева окончательно сводит с ума подобная картина, потому что даже в его самых бурных фантазиях подобного не было. Уралов напрягает ногу на чужом плече, подтягивая партнёра ближе. Он заставляет Татищева наклониться вперёд, прижимая колено к груди и обхватывая руками крепкую шею Юры. Губы обжигает горячее дыхание, а взгляд, которым на него смотрит Татищев, побуждает вцепиться в скользкую кожу ногтями, чтобы удержаться в этой позе, дабы видеть эмоции здесь и сейчас. — Костя, — хрипло молит Юра, прижимаясь лбом к чужому и ускоряясь с каждым толчком. — Костя, отпусти меня, пожалуйста. — Давай в меня, — поднимая голову выше, в губы просит Уралов, закидывая вторую ногу на красивую талию. Юра прерывисто набирает воздуха носом, прижимаясь к красным губам и практически полностью укладываясь на партнёра, толкаясь в последние разы. Костя сжимает руки на чужой шее крепче, сам углубляет поцелуй, игнорируя острые зубы, которые царапают тонкую кожу. Плевать на прокусанную губу и ноющий зад. Сейчас значение имеет дрожащий в его руках Юра, который сжимает лучшего друга в руках сильнее, стискивает его бедро крепче, изливаясь внутрь короткими толчками. Значение имеет тяжёлый взгляд Татищева, который смотрит внимательно в расплавленное золото в чужих глазах, отпуская затёкшую конечность и прикасаясь к горячей щеке ладонью. Это уже потом он обращает внимание на всё ещё возбуждённого Уралова-младшего, прижимающегося к его животу, потом спускается вниз, взяв в рот. И точно не Свердловску смущаться собственной спермы в чужом рту и на лице дорогого друга, пока из него самого течёт. Юра морщится от противного вкуса, пока Костя, вытащив из-под себя подушки и сняв простынь, пытается вытереть румяное лицо. И краснеет он уж точно не из-за ран на крепких плечах, оставленных им самим.