Собственничество

У Итоши Рина никогда не было ничего собственного. Не было своей комнаты – жил с Саэ. Не было своих игрушек – брал у Саэ. Не было своего мнения – копировал Саэ. Не было своей мечты – делил с Саэ. Он привык. Потому, когда в душе селится стабильное, устойчивое желание обладать Исаги Йоичи – он выпадает в прострацию. Он теряется, не имея представления, как обрабатывать эти телесные и эмоциональные сигналы, как вообще он до такого дошёл и почему гормоны выбрали именно его. Насколько вообще это нормально – до трясучки жаждать, чтобы твой соперник, твоя заноза в заднице, смела соревноваться только с тобой? Насколько нормально хотеть видеть во враге достаточно сильного игрока, лишь бы ни одна другая собака не смела соперничать с ним? Насколько нормально так сильно желать обладать кем-то? На ноль процентов – отвечает сам себе Итоши, и прочитайте эти вопросы снова. Совершенно не знакомое, необъятное собственничество. Итоши кровью и потом научился жить независимо от окружающего социума, не опираясь на чьи-либо ожидания, не оценивая свои результаты через мнение постороннего мусора. А теперь сам кладет голову под гильотину, не способный справиться с вероятностью, что Исаги Йоичи найдет себе кого-то сильнее, достойнее, кого победить будет приятнее. Буквально принуждает себя зависеть от мнения врага. Мерзость. Гиперфиксация и бесконечные рефлексии не дают спокойно спать, откровенно нервируют – и Рин банально не знает, как от этого дерьма в своей голове избавиться, как вернуться к привычной отстраненности, забыться в любимом – любимом ли теперь? – футболе. Он начинает ещё сильнее ненавидеть Исаги Йоичи. Потому что эта давалка не выходит из его мыслей, беспокоит давно промерзшее сердце, смеется в его голове, улыбается под закрытыми веками, а по ночам и вовсе является в непривычно ярких, живых снах – трогает повсюду, шепчет глупости, целует неощутимо и незаслуженно ласково. Мерзость-мерзость-мерзость – повторяет он себе каждое утро, каждую секунду своего существования. Ему мерзко думать об Исаги Йоичи. Эти мысли делают его разнеженным, слабым. Сбивают с истинной причины жить. Однако они навязчивы, постоянны. Как белый шум в моменты идеальной тишины. Итоши проходит все стадии: отрицание, гнев, торг... Задерживается на торгах. Спорит сам с собой, ищет лазейки, ищет отвлечение. В конце концов, если с утра хуй стоит на Исаги, это не значит, что дрочить он будет на него. Это не значит, что он вообще будет дрочить. Проблема в том, что дрочит. И ненавидит себя за это. И эта грязная метафора, да и буквальность тоже, объясняет всю тяжесть его положения. Нормальные люди скажут: первая влюбленность, как мило. Итоши Рин скажет: убейте его, я устал. И самое идиотское, что делает в своей ситуации этот уставший – пересматривает по второму кругу матчи Бастардов, начиная сильнее Исаги ненавидеть блядского Кайзера. Потому что Кайзер слабый игрок с высоким самомнением. Потому что Кайзер провоцирует на эту ненависть играючи. Потому что Кайзер слишком многое себе позволяет в отношении его, Рина Итоши, врага. Ладно, все-таки самое идиотское, что делает Рин, это порывается поздним вечером и, пыхтя от ярости, врывается на тренировку Бастардов. Более идиотское: молча хватает за руку хлопающего глазами Исаги, под аккомпанемент чужих взглядов выводит из помещения, явно излучая что-то на уровне «убиваю всë живое радиусе метр», и силой заталкивает возмущающегося Йоичи в ближайшую раздевалку. Только в момент, когда они оказываются в пьянящей тишине погруженного во мглу пространства, Рин понимает, какой же он идиот. – Что тебе надо, придурок? – злобным хрипом вопрошает Йоичи, вырываясь из чужого захвата. А Рин не знает, что ему надо, поэтому действует на каких-то рефлексах: – во сне приобрёл парочку, что ли? – настойчиво вслепую толкает Исаги к ближайшей стене, прижимает его всем телом, – отрезает пути отступления руками, – сгинает колено, умещая его между чужими бедрами, наклоняется к невидимому в темноте лицу. Дыхание Йоичи сбивается в то же мгновение – неровным потоком оно щекочет Рину лицо, пока по тем оставшимся между ними сантиметрам бешено разносится чье-то сердцебиение. Мерзость. – Рин, что ты... – менее злобно начинает Исаги, но обрывается, когда колено Итоши плавно приподнимается вверх. – Заткнись нахуй. Я тебя ненавижу, – выплевывает Рин и кусает Йоичи за подбородок. Промазал, – Ненавижу, – повторяется он, в этой попытке все-таки цепляясь за чужую нижнюю губу, – Ненавижу... Идиот. Только Исаги ещё сильнее идиот – Исаги, проглотив тяжёлое сбившееся дыхание Итоши, выходит из состояния высшей степени охуевания с ситуации, и целует первым. В груди что-то взрывается – и это тоже мерзость. Исаги целуется охуительно, хоть тут лечь и умереть. Итоши целуется впервые. Исаги цепляется руками за плечи Итоши, а Итоши, теряя всякое ощущение реальности происходящего, позволяет. Не замечая, пускает слюну, стукается зубами о чужую десну, прикусывает горячий язык, лезет собственным. Это так неловко, мокро и неудобно, но охуительно до невозможности – Рин низко, хрипло стонет, срывается с очередного рифа самоконтроля и подхватывает Йоичи под задницу, приподнимая и прижимая всем весом к ровной поверхности стены. Ноги Исаги слишком правильно обнимают его талию, собственные ладони идеально хватают ягодицы – стопроцентное попадание по всем фронтам. Ответный стон, украденный у Исаги первым настойчивым сжатием, отдаётся в Итоши эхом потери – то ли своих сомнений, то ли рассудка. – Ненавижу... – невнятно, но истерически-эмоциально шепчет Рин, перебирая тонкие губы Йоичи собственными, не желая разрывать их контакт даже на жалкую секунду, даже на отдышаться. – Я тоже, – сбивчиво отвечает Исаги, затягивая Итоши на второй раунд. Блеск его глаз виден даже в непроглядной тьме. И вот теперь собственничество внутри Рина не скребется, не раздражает, не напрягает – оно урчит довольным котом, потому что Исаги Йоичи ответил взаимностью. Мерзость. Охуительная мерзость.