Просто дети

      — Прости меня… Прости меня, сынок, — рыдал Генри Фишер, стоя на коленях и крепко обнимая сына, уткнувшись тому в живот. Слишком крепко. Умудряясь даже в такой момент причинять боль.       Салли равнодушно смотрел прямо перед собой: так и не распакованные коробки, столканые в угол, подвыгоревшие обои, пара стеклянных бутылок, осколки от третьей, — и старался не смотреть на отца. Поначалу в такие моменты ему было страшно: так страшно, что он цепенел, крепко зажмуривался и старался даже не дышать. Потом ему было жаль отца: он обнимал старика за плечи, старался утешить и сам просил прощения, не зная, за что. Сейчас ему было всё равно: отец казался ужасно жалким, хотелось, чтобы это скорее закончилось, чтобы отец перестал сдавливать его в объятьях и пошёл заниматься своими делами, да хоть дальше пить, лишь бы отстал.       — Всё хорошо, пап, — бесцветным голосом говорит Фишер младший, осторожно отстраняясь от отца. — Ты просто очень устал. Тебе надо прилечь.       — Ты у меня такой хороший мальчик, — продолжает пьяную истерику Генри, но послушно встаёт и следует за сыном в свою комнату.       — Сал, обещай, что не оставишь своего старика, — хнычет он, укладываясь на кровать.       Сала передёргивает, но он лишь накрывает отца одеялом:       — Конечно, пап.

***

      «Теперь его сопли отстирывать», — думает Салли, стягивая с себя толстовку. В процессе он случайно бросает взгляд в зеркало, где отражается его худощавое тело с расплывающимся по рёбрам желтовато-серым синяком. Его снова передёргивает от отвращения, поспешно натянув неизменно чёрного цвета водолазку, он зашвыривает толстовку в дальний угол.       Забив на протез, он идёт до лифта. Всё равно никто его не увидит: миссис Сандерсон давно переехала на кладбище, её муж почти не выходил из квартиры, панку-Роберту с недавних пор похуй на его лицо, а в том месте, куда он направляется, его уже привыкли видеть без протеза.       Стараниями Лизы, в лифте поддерживается чистота, он даже блестит, но не перестаёт дребезжать так, будто вот-вот застрянет между этажами или просто рухнет вниз. Салли прислоняется к стене напротив двери и бубнит себе под нос считалочку, которую они придумали с Ларри:       — Этаж четыре: там миссис Сандерсон убили.       На третьем этаже живей: там Пых, наркоша-Дэвид и СиДжей.        На этаже втором старуха Пакертон снабжает мясом дом.        Сам Эддисон на этаже один, и ведьма-Гибсон рядом с ним.        В подвале Джонсоны живут, лишь Джима Джонсона не видно тут.       О последней строчке в интерпрертации Фишера, Ларри не знал, Салли надеется, что и не узнает. Для Джонсона младшего, она звучала, как «В подвале с мамой мы живём, она до блеска трёт весь дом».       Двери разъезжаются в стороны, но заедают на середине, приходится открывать их вручную, благо, это возможно.       — Привет, Ларри-Схерали, — здоровается Салли, заходя в уже привычную и до малейшей детали знакомую комнату, где он проводит времени больше, чем в своей собственной.       — Здоров, Сал, — бросает приветствие Джонсон, отрываясь от мольберта. — Какого чёрта у тебя с лицом?       — Ты внезапно прозрел? — усмехается Сал, плюхаясь на кровать друга.       — Да нет же, у тебя кровь идёт, — Ларри подходит ближе и осматривает свежий порез на щеке.       — Снова твой отец?       — Его опять выперли с работы, — говорит Салли, не отвечая напрямую. — На этот раз ему удалось продержаться почти месяц, он решил это отпраздновать, и теперь праздновать нечего.       — Надо обработать, — осторожно стерев кровоподтёк, решает Ларри. — На кухне вроде что-то было.       И Сал остаётся в комнате один. Не долго думая, он вытягивается на кровати, разглядывая завешанные плакатами и рисунками стены. Сразу видно, что здесь кто-то живёт, и всё это — различный хлам, одежда, болтающаяся где попало, носок, одиноко валяющийся в углу, проигрыватель, стены, творческий беспорядок — подтверждения жизни. Сколько бы Салли не старался, сделать свою комнату такой же живой у него не выходило. Пока он думает обо всём этом, Джонсон успевает вернуться с потрёпанной коробкой с выцарапанным на ней «Аптечка». Кровать скрипит под его весом.       — Так, здесь есть угольные таблетки, какая-то мазь, зелёнка… так, а это что? — Ларри выуживает на свет бутылочку с затёртой наклейкой и пытается разглядеть хоть что-то. Сал молча наблюдает за его действиями, закинув руки за голову. С их знакомства прошло не так уж много времени, наверно, чуть больше года, сам Фишер почти не изменился, разве что вырос на пару сантиметров да разнообразил «коллекцию» причёсок, Ларри же успел обзавестись зачатками мускулатуры и лёгкой щетиной на подбородке, которую ему зачастую было лень сбривать.       — Давай потрахаемся, — совершенно буднично говорит Салли, замечая, как у Джонсона нервно дёргается кадык.       Ларри вопросительно смотрит на него, после чего возвращается к изучению аптечки, куда убирает так и не опознанную бутылочку.       — Тебе не кажется, что ты перебарщиваешь с частотой нашего дружеского траха?       — Так бы и сказал, что не хочешь, — хмыкает Сал, возобновляя разглядывание стен.       — Я не говорил, что не хочу, — Ларри делает глубокий вдох, он уже знаком со всеми провокациями друга, но противостоять им по прежнему удаётся с трудом, — но нашёл бы ты уже другое занятие для снятия стресса.       — Например, курение? — Фишер смотрит внимательно и в то же время будто и не смотрит вообще.       — Как вариант, — Ларри наконец отыскивает нечто похожее на антисептик и смачивает этим ватный диск.       — Мне хватает того вкуса сигарет, что исходит от тебя, — Фишер резко садится на постели, отчего их лица оказываются в паре сантиметров друг от друга. — Всегда чуть горьковатый, иногда с привкусом жвачки… — он наклоняется ещё ближе, их губы почти соприкасаясь, Сал уже чувствует чужое горячее дыхание у себя во рту. Он смотрит прямо в глаза Джонсону, убеждаясь, что тот тоже смотрит, видит, чувствует, после чего опускает взгляд ниже и смотрит уже из-под полуопущенных век, зная, что Ларри видит дрожь его ресниц, что он точно чувствует. — Твои губы такие сухие… Я знаю, ты их кусаешь…       Джонсон не выдерживает, буквально ощущая, как разрывается и без того тонкая нить, удерживающая его на тормозах. Рывком он подаётся вперёд, нетерпеливо сминает чужие губы и без лишних церемоний проталкивает внутрь язык, переплетая его с чужим, таким мягким и бархатистым. Салли не отстаёт, ложится на Джонсона всем весом, заставляя того рухнуть на кровать, и не позволяет разорвать пьянящий поцелуюуй. Маленькая пауза, и Фишер кусает потрескавшуюся губу, медленно впиваясь в неё зубами и дразняще оттягивая. Юркие пальцы уже пробрались под потрёпаную жизнью футболку с логотипом «Смысловой фальсификации» и теперь с нажимом водили вдоль всего торса, медленно подбираясь к краю джинс, где уже начинается дорожка волос, ведущих к паху. Наконец разорвав поцелуй, Сал ведёт языком по щетине на подбородке пытающегося отдышаться Ларри и спускается ниже, прикусывая дёргающийся кадык, чуть оттягивает покрасневшую кожу и сильнее сжимает зубы, грозясь её прокусить. Его пальцы проходят по краю джинс, проникают под него самыми кончиками и чуть царапают, после чего рука движется дальше, но уже по ткани, оглаживает твердеющее достоинство через плотную джинсу и резко сжимает. Ларри быстро выдыхает, не успевая сдержать вырывающийся вместе с воздухом короткий стон, Фишер губами чувствует вибрацию в его горле и снова кусает, поднимаясь обратно к губам друга, по пути оставляя укус под челюстью, где кожа такая же колючая, как и на подбородке.       — А говорил, что не хочешь, — усмехается Салли, ловя чужое дыхание губами и дразняще не заходя дальше этого, в то время, как его рука продолжает гладить уже полностью вставшие член.       — Я не говорил, что не хочу, — сдерживая голос, выдыхает Джонсон. — Я говорил, что тебе нужно разнообразие в снятии стресса. Альтернатива, где я не средство для… — громкие стон вырывается наружу, когда пальцы проскальзывают в штаны, даже не удосужившись расстегнуть ширинку, и прижимают ствол к паху, едва касаясь при этом мошонки.       — А ты против быть моим средством для снятия стресса? — снимая с неосторожно прокушенных губ Джонсона остатки голоса, тягуче, едва не нараспев, спрашивает Фишер и трётся о него всем телом.       — Не хочу быть просто средством… — Сал не даёт ему договорить, накрывая рот рукой.       — Не надо, а то я и впрямь начну думать над твоим советом, — он скользит вниз, продолжая удерживать руку на лице Ларри, будто боясь, что он решит продолжить, и пристраивается между его ног. Поймать зубами замок на ширинке, затыкая при этом кого-то, не так-то просто, но Фишер прекрасно справляется, высвобождая сочащийся смазкой член, и даже следит за тем, чтобы чувствительную кожу не зацепило краями молнии.       — Просто получай удовольствие, — шепчет Сал. — Тебе ведь со мной хорошо, а мне — с тобой, — он поднимает взгляд к лицу Джонсона и едва заметно улыбается, будто извиняясь за доставляемые неудобства, и убирает руку с его рта. Минутная слабость, к которой Фишер не собирается возвращаться. Придерживая ствол тонкими пальцами, он размашисто проводит по нему языком, замирает на головке, растирая губами выступившие капли, и берёт член полностью.

***

      Ларри долго молча смотрит на спину друга, водя взглядом вдоль позвоночника и изредка задерживаясь на ямочках над ягодицами, едва скрываемыми одеялом, или на расплывающемся по рёбрам и заползающем на спину синяке. За небольшим окошком, расположенным под самым потолком уже стемнело, и комнату напомнил густой сумрак. Входная дверь хлопнула ещё пару часов назад — Лиза вернулась, закончив уборку, и, решив, что Ларри уже спит, не стала к нему заходить.       Должно быть, уже поздно, но Джонсона совсем не клонит в сон, поэтому он продолжает молча смотреть, борясь с желанием прижаться, прижать к себе и положить подбородок на макушку с запутавшимися волосами… Хотя, возможно, он и может это сделать, а после списать на влияние момента, эффект близости от секса или ещё что-нибудь?       Ларри жмуриться как можно сильнее, затем резко распахивает глаза и смотрит на плавающие в воздухе цветные пятна.       Кровать тихо скрипит, Джонсон осторожно подтягивает одеяло, укрывая Салли, тот что-то бормочет и сжимает край подушки.       «Где-то здесь должна быть футболка», — оценивая масштабы их увлечённости, думает парень, ползая по полу, однако нужную вещь найти не удаётся, поэтому забив, Ларри накидывает на плечи вытянутую кофту и, удовлетворённо нашарив в кармане сигареты, направляется к выходу из подвала.       Салли чувствует, как выпрямляется матрас, и понимает, что остался на кровати один. Появляется неприятное ощущение пустоты. Обычно, в таких случаях он вжимается спиной в стену, но сейчас ему не хочется разрушать образ спящего, он непроизвольно сжимает подушку, чувствуя на себе взгляд.       «Заметил?», — думает он, но Ларри опускается на корточки и начинает шарить по полу. Осторожно поводив рукой по кровати, Фишер обнаруживает у себя под боком футболку.       «Не судьба», — усмехается он про себя, — «ложись обратно, Ларри-Схерали».       Но, как видно, отсутствие футболки не останавливает Джонсона, и вскоре дверь за ним тихо закрывается. Салли переворачивается на спину, чувствуя, как стекает по внутренней стороне бедра, возможно, им всё же стоит пользоваться презервативами.       Мысли роятся в голове, жужжат, как пчёлы, они давно свили улей в его черепной коробке, того и гляди мёд польётся из глаз, вынося поток надоедливых размышлений наружу. Чтобы унять рой, Фишер начинает по новой рассматривать комнату, даже в полумраке «подтверждения жизни» остаются хорошо различимы и приобретают новые оттенки. Его взгляд останавливается на мольберте, в голове щёлкает мысль о том, что Ларри как раз оторвался от рисования, когда заметил на лице Сала новый порез.       «Одним шрамом больше, одним меньше — всё равно лицо от этого не станет ни хуже, ни лучше», — думал об этом сам Фишер.       Он посмотрел на дверь, за которой скрылся Ларри, и, осторожно встав с кровати, подошёл мольберту, стараясь ни обо что не запнуться.       Изломы чёрного бархата с расплываюшимися по ним тёмно-бардовыми пятнами. На тёмном фоне белая маска почти светится, точнее, светится открытая её половина, вторую же закрывает лоскут висящей на ней кожи с растянутыми и искарёженными чертами лица. Из глазницы маски выползает пронзительно-синяя роза, именно выползает, поскольку вместо привычного шипастого стебля она имеет змеиное тело.       — Я тебя разбудил? За разглядыванием картины Фишер не услышал ни скрипа двери, ни шагов Ларри, и вот он, стоит по ту сторону мольберта.       — Я сам проснулся, — отчасти правда. Салли снова смотрит на картину. — Красиво. И в чём же смысл?       — В том, что ты сам видишь. Эш как-то сказала, что книге смысл придаёт сам читатель. Пожалуй, это именно тот случай.       — Хорошо. Какой он для тебя? — меняет вопрос Салли, понимая, что ответа он, скорее всего, не получит.       — Да никакого, просто в голову всякое лезет, — Джонсон отворачивается и возвращается к кровати, по пути стягивая с себя кофту, и устраивается с краю.       — А как же «я художник, я так вижу»? — Фишер следует его примеру и устраивается у стены, прислонившись к ней спиной.       — Как художник я не должен раскрывать тебе замысел своих глюков, — бормочет Ларри.