Часть 1
12 ноября 2023 г., 11:05
Сидя на вершине самого высокого из кедров, окружавших лужайку с домом, я рассеянно скользил взглядом по макушкам ближайших деревьев, леса дальше, облакам и обратно к реке и деревьям поблизости. Моросящий дождь не доставлял никакого дискомфорта, я вовсе не замечал его, намеренно сковав свое тело каменной неподвижностью. Ни эта морось, ни поддающиеся ночной тьме сумерки видеть столь же ясно и четко как днем нисколько не мешали.
Сам не знаю, почему я просидел тут с раннего вечера, слушая окружавшие меня звуки лесной жизни, шорох капель и доносящуюся из открытого окна моей комнаты музыку…
Карлайл и Эсме ушли на охоту. Джаспер в этот раз не присоединился к ним, пытался доказать себе, что он может продержаться еще немного. Но, судя по беспокойству Элис, уже был на грани, хотя проблем пока не предвиделось. Розали проводила время в гараже, используя Эммета в качестве компании и домкрата.
А мне не хотелось двигаться вообще, хотелось просто покоя. Для меня и мне подобных это не сложно, каменная неподвижность — естественное для нас состояние.
Но с покоем внутри дела обстоят совсем иначе. Непрошенные мысли бурным потоком проносятся в голове, не прерываясь ни на минуту.
Я столько лет живу, или вернее не-живу на этом свете, что передумал, как иногда кажется, едва ли не все мысли, которые только могут прийти в голову. Почти всегда помогает заняться изучением чего-то нового. Но и нового, которое мне было бы интересно, осталось не так уж много. Определенно, никогда не спать — это не так уж здорово в такие моменты. Моменты абсолютной скуки и даже апатии. Когда ничего не хочется делать и от потока мыслей становится невозможно убежать.
Вот только какой во всем этом смысл?
Я точно знаю, что ничего интересного за пределами моего мира в грядущий день не предвидится. Таких одинаковых дней, проводимых нами в Форксе, набралось уже два с лишним года, не вижу причин, почему бы этот должен отличаться от всех предыдущих. Элис тоже не видела ничего интересного (не считать же таковым приезд какой-то новой ученицы, нам до нее никакого дела нет), иначе я бы уже знал об этом. А значит, и думать о предстоящем дне нет смысла.
Мне вообще кажется, что о будущем нет особого смысла задумываться. Не так велика вероятность, что там будет что-то принципиально новое в наших жизнях. Мы не меняемся внешне, и практически не меняемся внутренне. Так и с чего бы тогда? Как проводили большую часть времени в темном сумраке, так и будем. Прятаться в тени — наш удел и в буквальном, и в более широком смысле.
О прошлом лично мной тоже передумано немало. Чаще всего, я пытался извлечь из него упущенные ранее уроки, — изо всех своих немалых сил старался сопротивляться сковывающей нас стагнации, чтобы хоть немного соответствовать тому, как меня видит моя семья. Ну, за исключением Розали, пожалуй. С ней мы ни в начале, ни сейчас не находили особого общего языка. Но вот Карлайл и Эсме… с ними я всегда чувствовал, что далеко и близко не таков, как они обо мне думают.
Это касается моей жизни после перерождения. О человеческом же прошлом я редко вспоминал. Когда-то в самом начале оно меня вовсе не заботило, а после наоборот — заботило больше, чем это было разумно и оправданно с моей стороны. Однако очень быстро оно забылось, практически стерлось из моей памяти. Остались редкие смутные образы от самых ярких воспоминаний, но и они никогда особо не тревожили меня.
Единственный раз, когда мое человеческое прошлое пересеклось с моим нынешним существованием, произошел более полувека назад. И, пожалуй, тогда это было довольно неожиданно…
Дело было осенью 1950 года. Прошло уже более 30 лет с того дня, как Карлайл спас меня, или, если угодно, превратил в то, что я есть сейчас. И почти 20 лет, как я окончательно понял, что не хочу быть монстром, чудовищем из людских кошмаров, и принял жизненный путь моего отца. Вернее даже сказать: окончательно понял его.
Мы приехали в Чикаго в конце апреля. Не думали, что задержимся надолго, но лето выдалось весьма пасмурным, а пару солнечных дней можно легко пересидеть дома, так что мы не торопились никуда уезжать.
Карлайл проводил свои дни в Больнице округа Кук, — чаще всего в качестве врача, но иногда читал и лекции. Эсме пару лет назад увлеклась архитектурой и продолжала с упоением изучать ее настолько, насколько это было возможно в то время. Розали и Эммет как раз сыграли очередную свадьбу и почти сразу укатили куда-то ее праздновать. Медовый месяц у них растянулся уже практически на полгода, но влюбленность — привычное для них состояние, поэтому мы не слишком волновались.
Я же играл роль ассистента Карлайла — проверял свою выдержку и навыки взаимодействия с человеческим социумом, заодно практиковался после получения медицинского диплома.
Естественно, я держался подальше от свежих ран и обращения с кровью. Ума не приложу, как отец это переносит с такой невозмутимостью?
Понимаю, что у него уже три столетия за плечами, около двух из которых — медицинская практика, но все равно я никогда не перестану смотреть на него с восхищением. Мне лучше других видно, что его отношение — абсолютно искреннее и чистое. Он действительно думает о самих пациентах, их проблемах и как им помочь, и совсем не обращает внимания на свои неудобства или привычные нашей природе желания.
У меня так не выходит. Я уже подумывал сдаться, перестать подвергать себя испытаниям, а всю нашу семью — опасности раскрытия, и найти себе иное занятие. Но пока еще считал себя достаточно сильным, чтобы продержаться до конца месяца и таким образом достигнуть срока в полгода, более весомого по моим меркам, нежели пять с половиной месяцев.
В тот день я помогал Карлайлу с обходом больных. У одной из палат задержался возле тележки с лекарствами, зачем-то обернулся, и вдруг меня окликнули по имени.
И в первый момент я растерялся, глядя на невысокого плотного мужчину уже изрядно преклонных лет. Не потому, что меня тут звали иначе, или никто не обращался ко мне по имени, а потому, что позвавший меня человек в мыслях очень громко удивлялся и сомневался. От застыл посреди больничного коридора, широко раскрыл глаза и не мог отвести от меня взгляда:
«Эдвард?! Бог ты мой! Не может этого быть! Он так похож на нашего Эдварда… Но мне сказали, что они все скончались от «испанки»… как же это так… нет! не может быть! Я, должно быть, ошибаюсь… прошло уже тридцать лет, ему было бы сейчас около пятидесяти… но как же он похож!..»
— Эдвард?.. — уже менее уверенно переспросил человек.
А я смотрел на себя его глазами, и радовался, что моя растерянность не успела перейти в узнавание и ужас. Этого мужчину я не помнил, да и не мог, ведь и впрямь прошло несколько десятилетий, за которые он изменился, но возникшее у него в голове воспоминание о парке и о женщине, ее муже и их сыне, которым был я в своей человеческой жизни…
Это воспоминание что-то пробудило во мне. Мне казалось, я вспомнил ту прогулку, как какой-то мужчина был там с нами и рассказывал истории, сопровождая их бурной жестикуляцией… Военные, надо полагать, если брать в расчет мое тогдашнее страстное желание уехать на фронт и очарование этим человеком.
Кем он был нам, я не успел уловить, вроде каким-то родственником, но это и не имело особого значения. Важнее было, что я сумел удержать на лице маску растерянности, заперев внутри подступающий ужас, пришедший на смену узнаванию. Он не успел разглядеть ничего больше за промелькнувшую секунду, а я принял решение и дальше играть недоумение, ведь мне не нужно было от него ничего, кроме как чтобы он просто ушел и забыл эту встречу.
И еще был Карлайл. Пока он находился в соседней палате, но уже начал прислушиваться к происходящему, заметив необычные интонации в голосе позвавшего и мое промедление.
Еще секунду я потратил на попытку вспомнить, приходил ли кто-то к нам в больницу, но эти воспоминания были совсем стерты не только из-за затмевающей многое боли перерождения, слабости человеческой памяти, но и моего практически постоянно бессознательного состояния к концу болезни. Поэтому я решил не рисковать, и сделал вид, что нерешительно замер, не понимая, о чем человек.
— Э-э… — протянул я словно замялся, а затем с незаметной человеческому слуху быстротой и громкостью прошептал для Карлайла: — Тут человек из прошлого, оставайся в палате, я улажу это, — и услышал удивление и согласие в мыслях отца в ответ.
Тогда я прокашлялся для виду и уверенно, без капли сомнения, ответил все еще стоящему в нескольких шагах от меня мужчине:
— Да, сэр, я Эдвард. Чем могу помочь?
На всякий случай я несильно приподнял уголки губ в намеке на вежливую улыбку, стараясь ни в коем случае не обнажить зубы, чтобы не испугать человека.
Мужчина сначала было обрадовался: «Эдвард, я так и!..», — но сразу засомневался, - «Но он словно не знает меня… Ну, конечно, не знает, ему же от силы 20, да и глаза другие, как я мог так ошибиться?.. но как он похож…»
— Прошу простить меня, юноша, я принял вас за другого! Вы удивительно похожи на моего племянника, сына моей любимой сестры… Вы практически точная его копия!
— Неужели, сэр? Было бы интересно с ним познакомиться! Мне еще никогда не говорили, что я на кого-то похож, — наивно заметил я.
Человек передо мной переступил с ноги на ногу, чем напомнил мне, что я и сам бы должен воспроизводить похожие тики, чтобы не выделяться. Я моргнул, приподнял плечи будто бы дышу и перенес вес на другую ногу. Не стоит забывать о таких мелочах, даже если ситуация выбила меня из колеи!
— К сожалению, это невозможно, молодой человек, — сник мужчина. — Сестра, ее муж и их сын сгорели от испанской лихорадки более тридцати лет назад, — со вздохом пояснил он в ответ на мой вопросительный взгляд, и зачем-то добавил: — Но Эдварду, моему племяннику, было примерно как вам сейчас.
Я состроил расстроенное лицо, приличествующее случаю, и участливо выразил соболезнования. А сам прислушался к мыслям Карлайла: отец вспоминал, что среди навещающих к нам несколько раз приходил какой-то мужчина, представившийся братом моей матери. Сам он с ним не общался, тот удачно попадал на смены других докторов, но тем не менее вполне мог его заметить. И вспомнить сейчас, если Карлайл выйдет из палаты. А значит, мне нужно увести человека подальше.
— Мне очень жаль, сэр, — еще раз повторил я, а затем подошел ближе, — так чем я тогда могу вам помочь? Вы пациент, или пришли навестить родственника? — постарался отвлечь я его.
— Друга, — ответил мужчина с некоторым колебанием. — Я в Чикаго проездом, так и не прижился тут после войны, но товарищи и друзья остались. Хотел навестить одного из них, пока в городе, но его дочь сказала, что он тут. Я как раз от него — неожиданно подробно пояснил он.
— Тогда давайте провожу вас вниз? — предложил я, подходя ближе и делая осторожную попытку взять его под локоть.
Он мелко вздрогнул и попытался было отстраниться, как инстинктивно поступает любой человек, стоит тому оказаться в шаге от мне подобных, но совладал с собой и устало зашаркал вперед.
До конца коридора мы дошли в молчании. Я слушал, как мысленно он то и дело сравнивает меня сейчас с сохранившейся у него фотокарточкой, которую он иногда разглядывает, вспоминая сестру. Слышал, как он удивляется схожести и одновременно сомневается в своем зрении, пытаясь незаметно рассмотреть меня вблизи, что не очень-то удобно, ведь я держался на полкорпуса позади, поддерживая его.
Фотокарточка могла бы доставить нам проблем, если бы не одно «но»: на ней я был снят человеком. А значит, у любого возникнет больше сомнений, чем подтверждений, ведь в человеческой жизни и после обращения все же есть существенная разница в нашей внешности. И хотя в первые годы нас легко узнать каждому хоть немного с нами знакомому, спустя несколько десятилетий это уже не уложится в голове ни у одного смертного, и он сам убедит себя в невозможности подобного.
Уже на лестнице мужчина все же бросил на меня взгляд открыто и задал вертевшийся у него в голове вопрос:
— И все же, юноша, скажите, кто ваши родители? — против его воли, в голосе звучала надежда. Он думал, что кто-то выжил, и я его близкий родственник, на крайний случай просто кто-то из неизвестной ему родни.
На этот вопрос я уже успел придумать размытый ответ, не расходящийся с легендой, которой мы придерживались среди местных в данный момент:
— Я едва помню своих родителей, сэр, — с легкой ноткой грусти ответил я. — Меня усыновили близкий друг отца и его жена, когда я был сильно младше. Мы живем не здесь, приехали из Атланты ненадолго, пока у отца, приемного отца, лекции при госпитале. Я просто взялся ассистировать ему, и иногда напоминаю, что и дома у него остались такие же пациенты как здесь. Он очень увлеченный и добрый человек, готов помогать каждому! Вот и меня вырастил как родного! Он рассказывал, что никто из моей семьи никогда не был в этих краях и родных тут тоже не имели, поэтому вряд ли мы с вами состоим в родстве.
Мы как раз спустились на первый этаж и уже подошли к приемному покою. Мужчина слушал меня, как завороженный, хоть и, вроде как, убедился в ошибочности своих надежд. Я отпустил его локоть, вежливо склонил голову в прощальном кивке:
— Всего вам доброго, сэр! Еще раз простите, что так вышло.
— Н-ничего, это я виноват, что ошибся, — пробормотал он. — Прощайте, Эд… юноша!
Я развернулся и неторопливо пошел обратно, чувствуя на себе его взгляд. Стоило мне скрыться от любопытных глаз, как я взлетел по лестнице со всей доступной мне скоростью.
Карлайл, еще услышав, как мы начали спускаться, перестал заговаривать зубы пациентам палаты, где его застал визит моего… человеческого родственника, и продолжил обход.
Поняв, что я вернулся, он в первую очередь мысленно спросил: «Как ты, Эдвард?»
Я тихо шепнул:
— Не сейчас, — и мы продолжили обход.
А когда освободились и смогли найти уголок без лишних ушей, каждый уже давно пришел к выводу, что не стоит искушать судьбу и лучше уехать в ближайшее время.
Карлайл рассказал Эсме о произошедшем, и какое-то время они переживали обо мне. Но я не видел в случившемся ничего для себя болезненного или сложного. Человеческая жизнь была на тот момент уже вдвое короче жизни бессмертного, да и сильно стерлась из памяти. Это событие я считал скорее досадной случайностью и нашим просчетом: не стоило задерживаться в городе, где и меня, и Карлайла могли узнать, — ибо по людским меркам прошло не настолько много времени с нашего проживания здесь.
Больше такую ошибку мы не повторяли. Но сразу покинуть город тогда не получилось: мы хотели дождаться Розали с Эмметом, чтобы всем вместе двинуться дальше. Так что какое-то время нам пришлось быть осмотрительнее обычного.
* * *
Сидя в той же позе, что и предыдущие пару часов — прислонившись спиной и затылком к стволу, вытянув одну ногу вдоль ветки, а вторую согнув в колене и положив на нее сцепленные в замок руки, — я запрокинул голову, подставляя лицо под капли усиливающегося дождя. По сравнению с температурой моего тела капли казались даже теплыми, хотя середина зимы в Форксе — не самое любимое время года у местных жителей. И чего я вспомнил тот случай? Это все от скуки. Надо бы чем-то заняться, но все еще никакого желания. Тем более не хочется идти в дом и мешать Джасперу и Элис. Я вздохнул. Три пары влюбленных вампиров и седьмой лишний в одном месте — иногда это жутко утомляет. Зато чаще все заняты исключительно своими делами или друг другом, и никому нет до меня дела. А у меня полно свободного времени на изучение чего-то интересного. В конце концов, больше меня книг прочитал в этом доме лишь Карлайл. Я усмехнулся прозвучавшему даже мысленно самодовольству. Но, пожалуй, книги я бы признал одной из лучших вещей в мире. Наравне с музыкой. И в последние десятилетия фильмы стали ничего. Хотя фантазия людей до сих пор вертится вокруг сказок и баек. Либо романтических соплей. Однако, романтика — не мое. Эсме, да и Карлайл, иногда переживают, что я один. Но к счастью, после того, как всплыла та история с Роуз, отец больше не строил планов на мою пару. Какое-то время иногда я еще ловил его глубоко запрятанные сожаления по поводу моего мнимого одиночества, но в ответ мог лишь пожать плечами. Кажется, он в итоге положился на провидение в этом вопросе, уверенный, что рано или поздно я встречу ту, которая скрасит мою вечность. Я же не был уверен, что мне это вообще нужно. И дело не в отсутствии претенденток. Та же Таня из Денали неоднократно и весьма прямолинейно сыпала намеками, не говоря уже о мыслях. Просто мне нравилась наша семья, мне нравилось мое место в ней, и я не видел для себя вероятности изменений в этом. Мы вообще не слишком подвержены изменениям. Причем не только внешне остаемся неизменны годами, десятилетиями и даже веками. Мы и внутри, там, где у человека душа и характер, эмоции и цели, все также будто замершие во времени. Это я видел и внутри себя, и в окружающих меня членах семьи, это самим собой подтверждал и Карлайл, проживший почти на три века больше меня, но оставшийся таким же, как и после обращения. Мы неоднократно обсуждали с ним этот феномен. Отец считает, и я с этим согласен, что изменения все же возможны. Но это словно скульптор вдруг решил придать статуе другие черты лица и взялся за инструмент: в итоге статуя вроде бы все та же, но на самом деле уже другая, и прежней ей уже не быть. Так и мы: если меняемся, то окончательно, бесповоротно и навечно. Как, например, у нам подобных нет такого понятия как влюбленность или первая любовь. Если уж мы влюбляемся, то в первый и он же единственный раз, неся через собственную бесконечную жизнь это чувство внутри с тем же трепетом, что и в самом начале. Так было у Карлайла и Эсме. Похоже относятся друг к другу Элис и Джаспер. У Розали и Эммета все больше похоже на страстный бурный роман, но от того их чувства даже более заметны окружающим. Но мы не вкладываем ни в любовь, ни в отношения того смысла, который придают им люди. В виду наших особенностей в определенном роде нам это просто недоступно. Во всяком случае, мне так кажется. Хотя лично я ни обделенным, ни неполноценным без этого всего себя не ощущаю. Из менее очевидных вариантов изменений в качестве примера можно привести личные убеждения. Вроде тех, по которым мы не используем людей в качестве пищи. Тут я поморщился от непрошенных воспоминаний о моем опыте употребления человеческой крови. И о том, сколько сил мне понадобилось, нет, не чтобы окончательно утвердиться в намерении не убивать людей, а чтобы суметь это сделать. Решение уйти от Карлайла и попробовать людской крови не было целиком осознанным, скорее результатом сомнений, любопытства и желание кому-то что-то доказать. Но даже оно повлияло на меня, хоть и весьма незначительно: зато я спокойно смог жить один и поначалу не слишком тяготился тем, что делал. Но вот убеждение, что не хочу так жить и продолжать быть чудовищем и убийцей, да ещё неопределенную бесконечность, едва я осознал его, сильно изменило меня. А будучи принятым целиком самостоятельно и по важным для меня причинам — изменило однажды и бесповоротно. Вот только… изменился — не значит легко дается. И не в последнюю очередь из-за стыда, что так подвел Карлайла. Да, он простил меня. Тогда, когда я вернулся, когда нашел их с Эсме и, сгорая от презрения к себе и стыда за все, что совершил, я ждал их вердикта. Вот сейчас он поднимет взгляд, и увидит багровый отблеск в моих глазах… Вот сейчас он поймет, каким на самом деле чудовищем я стал… Я боялся и хотел, чтобы он оттолкнул меня. Но отец только обнимал меня вместе с Эсме. С теплотой заглядывал в глаза, не обращая внимания на багрянец, все еще заметный по краю радужки. Радостно улыбался, снова смыкая объятия. И думал лишь о том, как давно меня не было, как он скучал, и как рад, что я, наконец, вернулся домой. А Эсме вообще не могла перестать обнимать меня, гладила по голове, шептала о том, как скучала, как она любит меня, и думала, чтобы я больше никогда так не делал, чтобы больше не уходил от них. И от этого я словно действительно загорался и горел неистовым жарким пламенем ненависти к себе, понимания, что я не заслуживаю такого отношения, что они не правы на счет меня. Но не мог снова уйти от них, больше нет. Я до сих пор иногда чувствую этот жар. Но чтобы не ощущать его постоянно, мне потребовалось несколько лет. Во многом, только благодаря отцу, я смог если не простить себя, то хоть частично примириться со своими ошибками. И разрешить себе двигаться дальше. У меня было много времени. Три четверти века, — без сна, без усталости, без перерывов, — я вдохновлялся примером Карлайла и держал свою природу в узде. Мне нравилось, как у меня получается. Мне нравилось ощущать, гордость отца и Эсме. И, чего таить, нравилось, как бесились Розали и Джаспер, да и Эммет, бывало. Но вот в последнее время я пытался найти ответ на простые, казалось бы, вопросы: а для чего мы двигаемся дальше? зачем существуем? какие цели преследуем? в чем смысл нашего бытия? Это… странные мысли для бессмертного. Сколько наблюдал, никогда не встречал среди них стремления задуматься о смысле жизни. Нам это просто не свойственно. Мы, как любое животное на планете, просто движемся по прописанному кем-то плану, разве что в роли хищника высшего порядка, но и только. От человека в нас только умение мыслить, да необходимость придумать и соблюдать законы, призванные скрыть наше существование. Настоящие же люди наоборот — ищут смысл в своей недолгой жизни. И всегда находят его. В семье, в любимых людях, в том чтобы произвести и вырастить потомство, в любимых делах. Но в основном в своей семье. Нам подобным такое не свойственно. Клан из трёх бессмертных — это уже немало. Но никогда это не семья. Даже если двое составляют пару, мне никогда не доводилось наблюдать такую же любовь и заботу друг о друге, которая свойственна людям. Только моя семья и клан Тани относятся друг к другу с неким даже трепетом. Чаще же это привычка, чувство собственности, выгода, удобство. И вот какой в этом может быть смысл? * * * Я в сотый раз проследил взглядом рисунок коры на соседнем дереве. Попытался подсчитать, сколько же иголок на этом дереве. И сколько они могут весить. А сколько иголок на всех шести кадрах вокруг нашего дома. На какое-то время это меня отвлекло, но потом мысли о смысле вернулись. Так жить, как живет большинство нашего племени: не задерживаться нигде подолгу, не знать глубокой привязанности, регулярно убивать ни в чем не повинных людей и продолжать бежать, не имея цели, — я бы не смог. В отличие от моей семьи, за исключением Джаспера, я единственный знал это точно. Я бы просто сошел с ума. Но и в нашей семье, намного более наполненной теплом и взаимной любовью друг к другу, уважением и трепетом, чем кто-либо из встреченных мною за свою жизнь вампиров, даже из числа друзей Карлайла, я иногда задумывался: в чем он — этот смысл? В какой-то момент для себя я нашел его в защите этой самой семьи. Мой дар в этом отношении даже лучше дара Элис. Чтобы она увидела будущее, должно быть принято какое-то решение, и оно должно сильно нас коснуться. Я же мог заметить ещё неоформившиеся сомнения и найти возможность развеять едва возникшие подозрения, в крайнем случае, мы могли уехать заранее, не дожидаясь серьезной развязки, оставив за собой не более чем нелепые слухи, которым мало кто готов поверить. А так как школы нам не избежать в любом случае, если мы хотим жить на новом месте открыто и достаточно длительное время, то это практически идеальное место для наблюдения за жителями. Дети больше склонны обращать внимание на странности, тайком верить во всякое необычное. Но и скепсиса им не занимать, и уж точно никакой подросток не побежит сразу же докладывать об увиденных странностях родителям. А вот высказанные родителями в приватной беседе сомнения, наоборот, подслушают и запомнят. В любом случае, я замечу любую необычную мысль касательно нас. И смогу исправить это. Либо предупрежу родных. И в больницу к Карлайлу я так нередко наведываюсь по той же причине. В таком тесном контакте и с кровью, и с людьми (как другими работниками больницы, так и пациентами со всего города), каких случайностей только не происходило за время наших переездов. Так что профилактика не помешает. В каком-то роде мне сейчас даже нравилась моя не-жизнь. Я любил родителей, я любил братьев и сестер (Розали, конечно, та еще штучка, но и ее я считаю таковой). Мне нравится мое цельное одиночество. И мое место в этой семье. Пожалуй, мне никто и не нужен кроме семьи, зря Эсме переживает. А с появлением Джаспера и Элис наша семья приобрела законченный вид, стала настолько идеальной и полной, насколько это только возможно среди нам подобных. Это меня радовало. И менять ничего не хотелось. Я улыбнулся. И пусть остальные волнуются за меня, или порой считают странным, — это ничего. Пока они радуются отношениям друг с другом и просто живут, я буду рядом. Буду защищать их так, как могу. Если бы не идеальная память, идущая в комплекте к вечной жизни, неуязвимости, скорости и постоянной жажде, я бы с трудом верил своим воспоминаниям о том, что так было не всегда. Бывали трудности, ошибки или даже периоды, когда казалось, что темнее уже некуда. Приятно осознавать, что сумерки бывают не только перед темной ночью, но и перед рассветом…* * *
Кстати об этом. Я окинул доступный горизонт взглядом. Небо с восточной стороны посветлело. Действительно, уже рассвет. И новый день. Ничего нового. Неожиданно до меня донеслись мысли Карлайла и Эсме. Значит, стоит чем-то заняться, чтобы не тревожить их. Я пошевелился, не чувствуя в членах ни льда, ни скованности, и в два гигантских по человеческим меркам прыжка попал в свою комнату. Надо переодеться в сухое. И пора прожить еще один день, притворяясь обычными. Пожалуй, это еще хуже, чем инфальтильно провести ночь на дереве, предаваясь размышлениям о десятилетиях сумрака: предстоит то время, когда я особенно жалею, что никогда не сплю. Школа…
