Землянка и шатер

      Вечер пятницы — самое идеальнейшее время для задушевных разговоров. Не обошла эта благодать и семейство Брагинских-Байльшмидт, приехавших в последние октябрьские выходные на свою унылую и одинокую в осеннем сумраке садово-дачного товарищества фазенду, закрывать любимые Пруссией розы, взяв с собой усато-полосато-серого кота Томаса, чтобы выгулять питомца последний раз перед длинным-предлинным зимнем заточением в коридорах Сталинской высотки.       Томас, как обычно хреново переживший вояж в старой пруссиной бэхе, — и это при том, что Россия всю дорогу его, заразу, наглаживал! — стрелой скакал по огороду, залезал на грушу, выслеживал дразнивших его галок, а к вечеру притащил хозяевам двух полудохлых мышек. И сердито маукал, недовольный, что его не хвалят за такие подарки. Хозяевам не до того: дебаты на осенней веранде, заваленной красивыми, художественно расписными листьями с растущего поблизости клена, разгорались покруче, чем пожар тех самых поэтишных рябин.       — Ванеееечкаааа, — в лучших традициях Беларуси жутко-сладко шептал Гилберт, нагнувшись почти вплотную к возлюбленному, по-царски рассевшемуся в плетеном кресле, — Ну что тебееее стоит согласиться на этоооо?       — Даже не мечтай, Гилушка, — поморщился Россия. — Я итак тебе огромную услугу оказал, все грядки перекопал. Просить меня о таком просто бесчестно и бесчеловечно…       — Ну прекрати… почему ты такой застенчивый? Я это сто раз и сам делал… Это не так страшно, стоит только лишь начать…       — Я на такое не согласен, у меня все же есть гордость! — брезгливо продолжал парировать Ваня.       — Ну пожалуйстааа! Один единственный раз… я как будто часто прошу тебя о таком… я после отблагодарю тебя лаской с лихвой… проси, что хочешь… — подбирался пруссак все ближе и ближе, поглаживая русского по колену.       — Ох, Гилберт… — простонал Россия, вовсе не от страсти.       — Так ты согласен, майне либе?       — Так. Пруссия.       Иван перехватил руку пруссака уже забирающуюся ему в штаны и сурово на него взглянул.       — Твой кот. Насрал. В твои берцы. — разделяя беспрекословно слова сказал Россия. — Я. Не буду. Их мыть. Разберись со своим меховым мстителем сам. Меня не смей даже к этому приплетать.       — Ну что тебе жалко что ли? Что ты ломаешься, как в первый раз?       — Ой, а сам-то небось и не помнишь даже, как в первый раз ломался!       — Помню…       Разговор внезапно зашел в какое-то особенно «не то» русло. Ваня вдруг забыл про Томаса и пруссовские берцы, вдруг спросил возлюбленного:       — А когда у тебя был первый раз? И с кем?       Но Гилберт на этот вопрос почему-то отвечать не стал. А вдруг резко отпрянул и ушел в дом, подхватив на руки Томаса.       Брагинского сей фортель безумно удивил. Не в характере Байльшмидта было так резко мрачнеть и молча обижаться. Скорее можно было нарваться на громкие вопли, иногда с матерщинкой и проклятиями. Это было основой их гармоничных отношений — по крайней мере все проблемы тут же устанавливались и оперативно решались. Поэтому Ваня, ужасно заинтригованный, отправился следом выяснить все обстоятельства. Только допрос не принес никаких результатов.       — Гилберт, в чем дело?       — Ни в чем.       — А конкретнее?       — Проехали.       Дознаться в чем причина теперь было делом чести. Брагинский сделал особо холодный и безразличный вид.       — Ну и хорошо. Проехали, так проехали. Как пожелаешь.       Ваня рассчитывал, что пруссак не утерпит и сам возобновит выяснение отношений. Но и этот фокус не удался. Гилберт спокойно, как ни в чем ни бывало, сгонял до колодца, поставил чайник, налил себе и России чая.       — Кабачков опять целый мешок. Нафиг, больше не буду их сажать. Опять всю зиму только ими и питаться. Может Беларуси половину отдадим?       — У них своих девать некуда, лучше Людвигу посылку отправим, промаркируем, уложим в ящик из-под снарядов и подпишем «На Берлин».       — Да, лучше ему.       Брагинский теперь вообще запутался. Пруссак на что-то обиделся, но сам при том с ним разговаривает, явно, чтобы старательно замести следы. Иван залпом допил чайный кипяток и повернул настольную лампу Гилу в лицо, спросил с особым пристрастием:       — Пруссия, что случилось? Если ты из-за своих берец тут драму устраиваешь, то лучше прекращай, я все равно не соглашусь.       Гилберт нажал на выключатель, лампа погасла, а он вдруг ни с того ни с сего признался:       — Я, Ванюш, в первый раз вообще не ломался.       Брагинский захлопал глазами, он успел подзабыть с чего вообще все началось, точнее не мог представить, что пруссак вдруг так расчувствуется, как обесчещенная фроляйн. Подумаешь, предания старины глубокой…       — Ну и чего тогда трагедизировать? Значит кому-то повезло.       — Шталинград. Январь 43-го, — тихо проговорил Пруссия.       На минуту их объяла тишина, как в ваукууме, до звона в ушах.       — Не может быть! — на вздохе прохрипел, наконец, Россия, его командирский голос разом осип, а пламя льда в глазах потускнело до лавандово-серого оттенка. — Ты тогда принес мне карты…       Январь 1943 г. Сталинград       — Разведчик Штайнадлер, командир, — доложил адъютант.       — Пропустить, — Брагинский не поднял глаз от досок наскоро сбитого из какого-то гнилья «стола». Его фигура почти терялась в тенях, что отбрасывала единственная походная свеча, сделанная из консервной банки, заполненной наполовину каким-то жиром с воткнутой в него тряпицей. Иван согнулся над военной картой, чертил, отмерял, стирал резинкой и снова рисовал новые линии.       — Гилберт, вас ин ирен райхен цу хёрен ист? — спросил на автомате Россия.       — Дер фертайдигунг? Ихь денке, ду зольст зихь ауф айнен аттаке форберайтен…       — Рихтихь?       — Инордунг!       Пруссия достал из планшета карты, где были указаны численность немецких войск, их расположение и план операции. Все это позволяло Брагинскому занять более выгодные позиции и лучше подготовится к ближайшему сражению. Россия рассмотрел планы, а затем тепло поблагодарил Гилберта, пожав твердо руку. Ощутив, насколько она холодная.       — Подожди, хоть метель утихнет, — все не отпускал его Россия, прекрасно понимая, что верный разведчик Штайнадлер, как бывало и раньше сбежал с патрулирования, и ему нужно, как штык, через два часа быть на месте смены караула. — Обогрейся хоть.       Он стряхнул с нацистской черной шинели блестки снежной крошки, они тут же стали капельками воды. В землянке жарко топила буржуйка. Гилберт поддался искушению хоть немного побыть в тепле, снял шинель.       Дальнейшее развивалось стремительно и стихийно. Ваня заглянул в его алые глаза, алые омуты, сколько в них блеска и огня! Как же хотелось завернуться в это пламя, словно в алое покрывало.       Война, злая решительность вырвать победу, спасение для своего народа, колоссальное моральное напряжение, холод и темнота, свист ветра за стеной и благодарность — все вдруг разом перемешалось в сердце, вскипятило кровь.       — Комм цу мир…       Слова немца совпали с российским:       — Иди ко мне.       Желание накрыло обоих внезапно и одновременно. Россия скользнул по светлому затылку пальцами, притянул пруссака к себе. Пара бешеных поцелуев, Гилберт отвечал как-то неловко, но не отстранялся. Брагинский нагнул его на доски стола, немного сдвинув карты, приступив форменные брюки по колено, свои и того меньше, и взял его грубовато и резко, без малейшей нежности и подготовки, ведомый только сжирающей изнутри жаждой, безжалостной необходимостью и страстью.       Движения с каждым разом становились все более порывистыми, проникновение слишком глубоким и болезненным. Гил не сопротивлялся, двигался ему навстречу, когда русский наклонялся к нему — он видел его лицо. Эмоции пруссака менялись с бешеной скоростью, его тело извивалось, выгибалось, стоны в сладкой и болезненной истоме, на грани оргазма становились таким жалобным и молящим словно бы его пытали страшными муками. Все случилось очень быстро. Хватило пары движений. Пруссия закричал в голос беззастенчиво…       — Гил, почему ты тогда не сказал мне?       — А ты что бы сделал? Застелил бы землянку лепестками роз, достал бы хрустальные высокие бокалы из музея Зимнего Дворца, и мы бы торжественно помянули мою невинность на брудершафт? — засмеялся Гилберт, пытался легко, но получилось как назло надрывно и горько.       — Был хотя бы более нежным и аккуратным с тобой.       — Кругом громыхала война, о чем ты…       — Мы бы дождались Победы, мира и тогда, хоть розы, хоть хрусталь, хоть Польшу к твоим ногам!       Пруссия улыбнулся тепло и грустно, поднял руку, провел по щеке возлюбленного.       — Не вини себя, либе. Это было мое обдуманное и выверенное желание. Я ни о чем не жалею, и тогда не жалел. Я готов был на все, я хотел быть с тобой, и я боялся, что шанса больше не представится.       — Любовь моя… — Брагинский скрепил объятия на плечах Гилберта и зажмурился с силой, спрятал лицо в жестких белоснежных волосах немца. Его глаза и душу жгло пламя неисправимой ошибки.       — Ну будет, Брагинский, все равно уже ничего не переиграешь. Зато мой первый раз был с тобой, с любимым. Это ли не самое главное! И… тогда, когда я очередной раз в своей не такой уж и древней истории вручал тебе Кенигсберг, в 45-м… я же тоже у тебя был первый?       Гилберт еще что-то говорил и говорил, но голос его как будто был все тише, как сквозь стекло. А перед глазами России вдруг как наяву появился богатый шатер среди пестрой летней степи…       XIII век, Монгольские степи       Иван зашел в ханский шелковый шатер, разбитый в степи неподалеку от города Старый Сарай — столицы Золотой Орды. От блеска щитов, мечей и копий слепило глаза, все здесь было в шелках, золоте и роскошном богатстве. Иван скользнул по этому великолепию равнодушным взглядом. Он не был крестьянским мальчишкой из захваченной Ордой деревни, он не стал был хлопать в ладоши и восхищенно вздыхать, любуясь убранством и яствами. Русь был воином, на нем был княжеский алый плащ, в ножнах его был меч. Орда, Тамерлан, знал, что дай он руссу хоть малейшую из поблажек — тот тут же пойдет на него освободительной войной.       Тамерлан величественно восседал на своем троне. Меха и парча стелились по его точеной фигуре, блестели массивные украшения на груди, тяжелые серьги в ушах, смуглая кожа отливала золотом, шелковые длинные иссиня-чёрные волосы лились по плечам такие гладкие и блестящие, что свет в них горел и отражался, будто в зеркале. Его можно было бы назвать прекрасным, если бы не жестокий и дикий взгляд желтых глаз с вертикальными зрачками, клыки и когти на пальцах.       — Ван, отдавай дань за тридцать лет, — повелел Тамерлан.       — Мы итак отправили по весне обозы с зерном и сундуки с деньгами. Имей совесть, мой народ разорен и вашими набегами. Нам нечего больше тебе отдать, — синие очи, огромные и бездонные, а сам славянин светлый, словно лебедь. Тамерлан точно знал, в смуглой степи не было таких, да и в заморских странах о таких не сказывали.       — Точно ли? — коварные и злые желтые очи блеснули, — Тогда я возьму твою сестру, младшенькую, Наташеньку. У меня девяносто девять жен, для ровного счета одной не хватает.       — Не смей, ирод! — Иван топнул сапогом так грозно, что ближайшие к нему монголы перестали смеяться и отпрянули к углам шатра, — Наталья еще ребенок!       — Ничего, наших в невесты с шести лет отдают, и твоя пойдет девочка, молочная, белоснежная красавица-лебедь, — ордынец оскалился.       — Тамерлан! Забирай меня вместо нее! — прошипел Русь.       Монгол осмотрел Ивана очень внимательно, представляя, как замечательно будет смотреться дерзкий и непокорный славянин в его объятиях на торжественном ханском ложе, а затем хлопнул в ладоши.       — Ну что же, так будет даже интереснее, обмен достойный! И со следующего полнолуния до того, что будет за ним, готовься отпраздновать моё возвращение в твои земли и не позабудь свое обещание, ибо тело твоё желанно для меня более, чем тело твоих сестер или любых других царств и княжеств, и аромат твой является мне во снах.       А дальше воспоминания были обрывочны, представлялись не картинами, а звуками, просачивающимися сквозь густой туман.       Звон цепи… шорох шелка, падающего с плеч монгола… его звериное рычание на ухо России: «Красный все-таки тебе к лицу, будь-то сукно или кровь»…       Дальше перед глазами была только белая пустота. Сознание надежно заблокировало все чувства, стерло воспоминания…       — Я ведь тоже был у тебя первым, так ведь? — повторил с напором Пруссия.       Брагинский молчал.       «Что мне сейчас сказать ему? Что Орда брал меня силой. Что было множество спорных территорий, на которые мы оба претендовали, переходящих под надзор монголов, а потом освобождаемые нашими войсками. И так по заколдованному кругу. И я дважды понес от него. Первый раз понял, что произошло, только когда… всё можно сказать само прошло. Второй раз уже был научен, сам принял срочные… меры».       — Иван?       «Судьба была ко мне жестока, зато память милостива. И ворошить сейчас все это — значит открыть тот самый ларец, доверху полный ужасом, прожить заново те страшные года, оживить Орду, ничтожество, упивающееся собственной властью, без этой власти, без своей гегемонии ничего из себя не представляющее. И без всяких сомнений бессильно прорыдать минимум всю ночь на коленях Гила. Примет ли он это за слабость, или разделит со мной эту рану. Нет! Я не хочу этой боли ни ему, ни себе. Он никогда об этом не узнает. И никто не узнает! Это должно остаться укрытым надежным пологом пыли веков и похороненным на самом дне сердца».       — Ты был первым, кому я отдался.       И мягкий бархат сиреневого спокойного взора развеял вдруг все прусские сомнения. Гил не знал, и никогда не узнает, что Россия смолчал продолжение фразы.       «Отдался по любви».       Брагинский вышел в темный сад и через полчаса вернулся с мягкой улыбкой, полной тайны и любви, и с огромным букетом последних осенних роз, чтобы застелить белыми лепестками их постель. Сегодня он будет с любимым самым ласковым и нежным на свете, таким, которым быть должен был тогда, в январе 43-го…