Ты тогда попросил..

Глеб Самойлов должен был умереть в тот день. Но как же сложно отпустить человека.. Вскрипнула входная дверь. Мягко пройдя по полу, Вадим скинул вещи где-то по пути в ванну, помыл руки, умылся прохладной водой и начал очередной бубнеж, в виде рассказов о своей жизни. -..А ты представляешь, что она мне сказала? - он смотрел в пол и на ходу снимал куртку, чтобы повесить ее на крючок в прихожей- Что я ее не люблю! Не, ну ты представляешь? Столько лет..Ладно, месяцев вместе,- он хихикнул, осознавая масштаб своего донжуанства,- делал такие вещи для нее, ну там подарки, - он прошмыгнул рядом с открытой дверью в комнату в сторону кухни, - цветы, ухаживаНИЯ В КОНЦЕ КОНЦОВ,- он так часто делился своей баломутью, зная, что брат в любом случае будем им гордиться, что кричал из далекой кухни, прежде чем открыть холодильник, вытащить еды и нормально поесть. "Нет, он возьмет и начнет на перекус!" как бы начала говорить мама. Брат же Вадима не осуждал, как говориться "Ноль процентоу осуждения, сто - понимания". Он прошеркался в махровых, на удивление, носках дальше, к двери, с бутербродом наперевес, продолжая: -Ну, что еще женщинам надо? Ну, ладно, они существа другие.. - Вадим посмотрел на рукава своей куртки, которые были мокрыми из-за того, что надо сначала "раздеться, потом руки помыть. Ну что за дурная привычка?" - вспомнил он давний и постоянный разговор своего брата. Он хихикнул. - Я, кстати, дубликат сделал! - он гордо поднял голову, зная, что из соседней комнаты все равно не видно. "Спит что-ли?" - только дошло до него. -Ну ладно, сделаю бутербродов, чайник поставлю, потом разбужу,- он дожевывал перекус, отправляясь обратно,-.. как-нибудь по-ублюдски,- на его лице появилась дьявольская усмешка,- водой в лицо. Щас, щас, бульбяш, разбужу тебя! - и он с этой злостной детской затеей поспешил налить в стакан холодной, до ужаса ледяной, воды и метнулся обратно в комнату. -щас, я.. Он осекся. На кровати лежало развалившееся звездой тело. "Может кайф ловит?" сразу бы возникло в голове у нормального человека, увидев белые следы на стуле возле кровати, только сердце предательски екнуло, а по загривку и дальше чуть нижу по шее пробежал ужасный холодный воздух. Так, как будто у тебя там рак шеи находиться, и этот холодный воздух вкачали тебе прям в кровь. Руки нервно задрожали, и стакан воды чуть не упал на пол. "Спокойно..Спокойно.." Вадим сглотнул, кое-как дошел до дивана, поставил на табурет, если быть точнее, а не стул, стакан, присел, чуть аккуратно, у левой ноги Глеба, настолько аккуратно, как будто боялся, что брат развалится, если к нему даже ногой прикоснуться. Он нехотя, с чувством страха и ужаса наклонился к лицу, не касаясь даже черными патлами чужого лица. Мозг еще не успел сообразить что делать, как рука поползла к глазнице и оттянула веко вверх. "И что это дало?" подумал он. Опять сглотнул. -Глеб, - сначала тише, потом громче и настойчивее продолжил он, при этом начиная теребить ворот синей кофты,- ГЛЕБ! Блять. Этому долбаебу сколько раз он говорил, что не надо так делать, не надо упарываться. а он продолжает. Раз, два, три. Уебок. Вдох. Прижавшись к чужим губам своими он сделал выдох. Раз, два, три. Какая нахуй разница, что этот рот делал, слюнявый он или нет, блевал или глотал этот сранный героин. Вдох через нос. Зажал чужой. Выдох в рот. Блять. Массаж сердца. -Вставай! - раз, два, три, как заведенный, как ненормальный, как из дурки продолжал шептать, глотать, общаться, прокручивать у себя в голове Вадим,- вставай! - он давил, ему самому казалось, с такой силой на податливую грудную клетку, что казалось, что он разъебет ему ребра, а голоса в голове и вылетавшие изо рта, пускай одни и те же, говорили в разный такт и в разное время. Его самого уже тошнило от этой ситуации. Губы были слюнявые, а вдруг и правда, "не пойми в чем?", чужие глаза страшно закатаны назад, дыхания нет, а сердце.. -Блять..- ему было страшно проверять, но адреналин сам тянул ладони и предплечья к заветному месту. Сердцу. Его воспаленный мозг понимал, что человек не дышит, что б р а т не дышит, что он, возможно, отъебитесь-суки, умер, но сердце.. Сердце-то должно биться? Он ничего не смог сказать. Его зрачки расширились, а глаза увлажнились, когда догадка подтвердилась. Не бьется. Его ебанное сердце не бьется. По стенам, по своим глазам полезли мураши, картинка-то сползала, то кривилась, дыхание участилось, а смотреть стало тяжелее. Там блять не рак шеи, там начала хребта нет блять. -Что.. Он впервые задумался. Брат умер. А руки продолжали отбивать грудную клетку, будто хотели сделать Биф Строганофф. Как? Родной человек, тот кто понимал лучше, кто любил дольше, кто любил как умел. Он же мать не помнит, нет. Как и сам Глеб, скорее всего. Ведь всегда рядом была не мама, не папа, а он. Раз, два, три. Он ведь мелкого научил курить, после того, конечно, как одноклассники Глеба ему внушили, что это круто. Выдох. Он ведь э т и губы целовал, по дурости, по пьяни. Он провел более ласково, чем когда либо по чужой коже, чуть выше левой скулы, ближе к глазу. Смазано, задевая пальцами волосы. Зачем? Раз, два, три. Слезы сыплются из глаз, как искры из бенгальских огней на Новый год и капают на чужое распростертое лицо. "Этот Новый год я проведу без него". Он пытается не плакать. В Вадиме Самойлове столько жести, в плане, железного стержня, что он сука никогда и никому не сдаться, но брату.. Как же без него? Хрясь! Он прекратил и дыхание тут же зажалось, заперлось внутри него. Он посмотрел ошалевшими глазами на свои руки, пальцы и сказал самому себе: -Если хоть одна кость прорвет ему сердце, то я сука лягу живым в этот гроб, ты понял меня? . Он ненавидел в душе самого себя настолько, что был готов "порвать любого за него", даже самого себя. Он же его любил, он же на него так смотрел блять, как ни смотрят ни на одного любимого человека. Он же эти ебанные слова любви в интервью не просто так сказал. Была бы у него самая любимая девушка в жизни, он бы и про нее так не сказал. Это его плоть и кровь, они неразделимы. как они блять?..то?.. -Г-г-леб-п.. - он вытер слезы тыльной стороной рукава и попробовал взять себя в руки. "Все, что тебе надо - ебучий кусок дерьма - так это делать ебучий массаж сердца. Это настолько с-сло-ож-но? - детское рыдание с придыханием прорвалось, видимо, и в мозг, и в мысли. Он сосредоточился и с умным серьезный видом, как никогда раньше, продолжил. Раз, два, три. Выдох. Раз, два, три. Вдох - выдох. Раз, два, три. Выдох. Раз, два, три. Не время плакать! Вдох-выдох. -я пережил Ад, - как потом будет говорить он же, на интервью, - сорок пять минут откачивать брата. Сорок пять. Какой-то еб*пииик" раздул это до двух, если не пяти часов. Попробуй, уе*пиик*, представь, что ты откачиваешь самого дорого тебе человека, дороже, чем это" дорогой" пять часов. Сможешь? Раз, два, три. -вставай. -Я смог, потому что я сошел с ума. Не сошел бы я тогда с ума, у меня бы ничего не получилось. Раз, два, три, Хрясь! -Блять, ну не-е-ет.. Тело как будто поддалось силе жизни, но то была лишь сила физики, и тело Глеба лишь чуть приподнялось грудной клеткой вверх и повода для радости не было. -Боже.. - лицо Вадима было влажным, скользким из-за слез, казалось, что потекла тушь, как будто черный пигмент ресниц чуть стерся из-за переживаний, и на веках показались еле видные черные линии. Губы, руки - все было мокрым. - я никогда не молился. - он уже боялся трогать чужую грудь, боясь, что следующий "хрясь" придется на сердце. -ты не можешь ничего, - его глаза смотрели куда то в пол вбок, чуть ниже камеры, как будто стеклянные, - ты не можешь выйти.. Его руки дрожали и по детски щупали, трогали, щипали чужой рукав кофты, как будто она могла спасти жизнь его брату и избавить от всех мучений. -ты не можешь выпустить свою злость, ибо можно.. - он сглотнул, -.. Ну, сломать.. - звук ломания ребер повторился в голове, замазался, но не истерся полностью, будучи черным перманентным маркером, - его, - выдохнул. - ты не можешь выйти на перекур. Я сидел все время там. Все. Время. - его глаза потупились еще больше. - ты не мог плакать, пережить это, ибо надо.. Б-было бы пережить эту травму, пусть это была бы и простая клиническая смерть, но мне пришлось бы уйти дня на три, все равно зная, что он проснется. Я.. Я молился. Никогда я раньше не молился. Он сидел, казалось час, неимоверно долго, смотря куда-то вдаль, рядом с телом Глеба, боясь тронуть его еще раз. -Е-если я-я.. - трону его, он не смог сказать, не мог поверить, что, то, последнее ребро, могло стать последним и проткнуть сердце окончательно. -Боже..Пом-милуй,- он позволил себе сорваться на рыдание, на ежесекундную прихоть, - прошу, - он сжал молитвенно руки в один кулак, - пожалуйста, - он всхлипнул и посмотрел в потолок, там, где для него сейчас находилось небо. - не за себя прошу. Пусть мой брат, - он посмотрел на Глеба, чуть скосив глаза, боясь взглянуть полностью, - будет жив. Пожалуйста! Не за себя прошу! Пусть он меня ненавидит, пусть мы будем порознь, пусть он..! - Вадим махнул рукой, не зная, что сказать напоследок, - но пусть он будет жив и..и здоров.., хотя нет, просто жив и, и желательно, здоров, - он как будто боялся попросить у Бога больше, чем надо.- И пусть, - после некоторого промедления продолжил он, - я обойдусь без сломания остальных ребер при дальнейшем массаже сердца, - как-то, то ли Эдик Старков, то ли ещё кто-то из тусовки эзотериков, сказал, что нельзя использовать "не" в своих молитвах и в просьбах себе или "Высшему Я" или Вселенной, или Богу. Якобы частица "не" не воспринимается. Тогда Вадим просто посмеялся, пробормотал что-то скептическое, и откинув волосы назад, переключил канал. Сейчас, уверуешь во что угодно. Он уверовал и продолжил делать массаж. Очень нежно, как никогда раньше при применении любой силы, он начал плавно и последовательно нажимать на грудную клетку. Сколько прошло? "Р-раз.. Д-ва.. Т-ри.." Он так же медленно начал отсчёт. Слезы куда-то делись или просто забылись. Сколько прошло? Для него казалось, что час, два. Очередное прикосновение к губам. Более нежное, более щемящее. Раньше по пьяни или по приколу, они целовались грубо, более по молодому, даже с какой-то страстностью, не свойственной нормальным братьям. -Глеб.. - он шептал, шептал упоенно, умоляюще, как сам Глеб в детстве, когда у него что-то не получалось или когда попадало от других пацанов. Он гладил его по волосам отрывочно, шарящими, не переставающими дрожать, руками. Редко, но прерывался на секунды, чтобы поцеловать того в висок или мазнуть по щеке, а в голове начинало играть тема из "Гулять по воде" Наутилуса. Такая же грустная мелодия, как будто Бог говорит ему отпустить брата. А тот брыкается, упирается, посылает того на несколько знакомых грязных букв, не верит, и стоит на своем, держит того, чуть ли не срывая его кожу, за жизнь, не отдавая смерти. Тогда, в тот день, Глеб Самойлов умер. Тот, что был ласков и нежен, тот, что смотрел гордыми и обожаемыми глазами на брата. Что-то в нем сломалось, изменилось, а Вадим в то время спасал его тело, душу, не желая жить без него любимого. -Глеб.. 8 минут, 9 минут, 13 минут прошло уже давно. 20 минут, 30 минут, 35. Вдох. 9 минут, 45 минут, 50 минут, 3 часа, 5 минут - время сливается в одно. Он уже не знает, верит ли в Бога, он уже и орал на него внутри, и брыкался, и ломался, и просил прощения, и тут же молился. -Глеб, - всхлип, - прошу, - и нежное прикосновение к губам без проклятого, но нужного выдоха, без вдоха. Простой поцелуй любви. Глаза зажмурены, брови сведены. Он переплел пальцы своей руки с чужой, безвольной, кажется, холодной. Потом поцеловал и слабые пальцы, и их костяшки, чуть касаясь губами, продолжая надавливать и невольно гладить грудную клетку левой рукой. Глеб пах проклято: сладким приторным запахом и мятой. Такой же запах витал и тогда, когда мыши в мышеловке передавило хребет, и когда прадедушка умер. А у Глеба, видимо, внутреннее кровотечение. Он бы повторял его имя снова и -хааа! Снова. Глаза метнулись к чужому лицу. -Ва.. Вад..я.. Вра..ча..реб-ра!.. -Блять.. - он улыбнулся. Счастью Вадима не было предела. Прежде чем метнуться за сотовым, он расцеловал чужое лицо, более грубо, мажа и царапаясь щетиной. -Сейчас, сейчас! - Вадим побежал за телефоном, точно не зная, где он находиться, запнулся об ковер, чуть не упал, вскочил и метнулся в прихожую. -То есть.. - прохрипел больной, - ты-ы не позвонкха..врач-ам, ибо.. - хрип,- настолько увер-рен пере.. Кхах.. Смертью, что не хотел отмаз-ывать перед-т ними? - он крайне удивлённо посмотрел на вышедшего брата. Вадим отмахнулся от него, уже находясь на линии скорой. -Де-мон, - он улыбнулся и откинулся на кровать. "Перед тобой сам Мефистофель" , - решил он пошутить, но промолчал, - алло, скорая? У нас тут... -Мы с тобой и выступать будем и дышать одним воздухом будем, Глебушка! - думал про себя Вадим. Ага, какой же он наивный. Бог милосерден, Он дал им новый шанс, но на своих, более жестких условиях. Смогут ли братья одуматься и быть дружны опять или нет, покажет время.