weiji

— ... Тишина. То, что слышал Сугуру чаще всего в последнее время. Это не была та тишина, которую люди слышат по вечерам, укладываясь в прохладную постель и закрывая глаза. Это не была тишина, которую практически невозможно уловить в дневной суматохе посреди рабочего дня, но которая в конце концов приходит. И не та тишина, когда ребенок затаивает дыхание, чтобы его не нашел вымышленный монстр. Тишина. С того дня она стала спутницей для Сугуру. Спутницей, надо сказать, невольной, ведь она никогда его не покидала. Все мысли в его голове глушила она и лишь ее голос. Пустой, но такой громкий. От него болела голова, и сперва шаман даже справлялся с этим, однако стоило ему закрыть глаза и… Улыбка. Теплая, яркая. Смех, звонкий смех юной девушки. Такой услышишь только от своей сестры или подруги, которая нашла забавную фотографию в потертой и старой газете и жаждет ей с тобой поделиться. Аманай смеялась так же. Плещась в море с Сатору, она и не замечала ничего вокруг, не позволяла темным мыслям одолеть ее. Или позволяла. Но в ее улыбке этого не было. Сугуру бы понял, если бы она думала об этом. Он бы понял и предложил бы помочь раньше. До того, как они оба залезли вовнутрь туда. Туда, куда уже не проникал солнечный свет; туда, где не было ни моря, ни смеха. А потом не стало и ее. Стоило Сугуру закрыть глаза, как его разум строил ужасающие образы. Он видел Сатору, его Сатору, несущего на руках тело девушки. Девушки, слишком юной для такого конца. Что же было не так? Был ли виноват Гэто? Почему он раньше не предложил ей помощь, если знал, что та не захочет оставлять позади своих друзей и то, что у нее осталось? Быть может, во всем виноват не Сугуру. Быть может, это виноват Сатору. Он не смог защитить себя и других от какого-то шамана, у которого даже не было проклятой энергии. Или… а можно ли его тогда считать шаманом? Быть может, во всем виноват не Сугуру. Виновата могла быть кровь, насквозь пропитавшая белесую ткань, в которую было завернуто тело Рико. Ткань и тело, которые нес Сатору под громкие аплодисменты. Аплодисменты людей, которые радовались смерти юной девушки и считали, что они сделали все правильно. Сугуру может поклясться, что он до сих пор невольно слышит их хлопки, прорывающиеся сквозь пелену тяжелой тишины и сводящие его с ума, не дающие спать. Сначала было больно. Было больно и громко. Он провалил задание и подвел всех. Но вот потом оказалось, что он никого и не подвел. Появилась новая жертва, которая вскоре отдала бы свою жизнь во благо магическому обществу. Выходит, его грудь и сердце болели зря? Они болели не из-за скорби. Не из-за осознания того, что он поглотил того самого мерзкого, полуживого червя, с какого-то черта называющего его «мамой». Они болели… А почему, собственно, они болели? Прошел месяц, затем другой. Пришла тишина. Неожиданно быстро Сугуру понял, что все было зря. И боль, и непонимание, и слезы. Хотя Сугуру и не плакал. По крайней мере, он не мог назвать «это» плачем. Он не чувствовал горе, а лишь горечь на языке каждый раз, как он вспоминал свое болезненное пробуждение от магии Секо, поднимающей его на ноги. Эта техника практически смогла залечить раны, оставив уродующие его тело шрамы. Секо молодец, но она не смогла их залечить, как и не смогла сделать ничего потом. Потом, когда Гэто шарахался от каждой новой миссии, словно ему не нужен был отдых после того, как его практически убили. Не «убили», а «прикончили». Прикончили так, как забивают животных на фермах и скотобойнях. Прикончили, словно он не старался сражаться. Словно он не глотал склизкую горечь от осознания смерти собственного друга, убийца которого только что застрелил Аманай. Словно он не душил в себе эмоции, чтобы его проклятая энергия не пошла коту под хвост и повиновалась складно. А тому человеку было все равно. Человек его уничтожил. «Уничтожил» - сильное слово, но ведь иначе это и не описать. Сугуру думал о его словах, о «я убил Сатору Годзе» до тех пор, пока буквы не перестали иметь хоть какой-то смысл. До тех пор, пока не пришла тишина. Гэто вздыхает. Он снимает рубашку, штаны, белье, аккуратно складывает их на полку и идет в душ. Кафельный пол как всегда обжигающе-холоден, и Сугуру постелил бы на него хоть что-нибудь, как делает всегда, но он уже не чувствует этой прохлады. А стала она именно «прохладой». Не ожогом, не неприятным ощущением. «Прохладой». Сугуру включает душ. Вода ледяная, как всегда, но он не придает значения и этому. Его мягкие волосы теряют форму, облепляя подтянутое тело и делая его еще тяжелей, чем оно уже есть. Капли стекают и падают на пол, издавая характерные постукивания. Постукивания, которые так похожи на хлопок одной ладоши о другую. Но Сугуру устал об этом думать. Он закрывает глаза и облокачивается о стену, выставив обе руки перед собой. Сугуру делает вдох, потом выдох. Его позвоночник сотрясается от холода, который источает душевая и льющая по коже вода, однако Гэто не придает значения и этому. Сначала он не придавал значения мыслям, которые посещали его все чаще. Кто же был виноват в «том» инциденте? Да и не только в «том», все вокруг было до безумия неправильным. Неправильная система распределения рангов шаманов, неправильная система миссий, неправильное руководство, неправильное, неправильное, неправильное… И несправедливое. Сугуру удосужился чести наблюдать рост своего друга. Сатору. Живой, веселый, его Сатору. Он лохматил волосы Секо, возмущенно причитая по какому-то поводу и смеясь в полную грудь. Он все так же ходил на миссии, привозил сувениры и, казалось, не думал о том, что произошло полгода назад. Прошло уже полгода, а Гэто не мог отделаться от мысли, что он видел «того» Сатору. «Тот» Сатору с безжизненно-горящими глазами, которые являются Сугуру практически в каждом сне. Или являлись, потому что сейчас ему не снится ничего, кроме густой, неподъемной тьмы, заполняющей каждый угол его черепа, с утра делая его абсолютно неподъемным и ломящимся от каждого звука. Но «тот» Сатору исчез, и остался лишь привычный всем Годзе, привозящий сладости и развлекающийся путем доставания первогодок до белого каления. Как минимум Нанами, ведь Хайбара с его прекрасной и лучезарной улыбкой лишь хихикал и лепетал что-то в ответ своему сэмпаю. Хайбара. Что за чудесный кохай достался Сугуру и его товарищам. Этот по-настоящему «славный» малый никогда не унывал. Он выступал эдаким «лучом света», работающим без продыху ради своей семьи, набивающий собственной головой шишки, но потом поднимающий и коллекционирующий их. Хайбара заставлял Гэто думать, что, возможно, не все на этом свете потеряно. Если на сцену выйдут такие же шаманы, как этот малец, то все получится исправить, верно? Он честный и ответственный, а, значит, на него можно положиться. Это зажигало что-то в ноющей груди Гэто. Быть может, все наладится и станет так, как это было прежде. До «того» Сатору и до «этого» Сугуру. Хайбара погиб на миссии через полгода. Гэто смотрел на его изуродованное посмертным шрамом лицо. Лицо, которое он видел и вчера. Лицо, которое вчера улыбалось и вселяло что-то жалкое, называемое «надеждой». Сугуру смотрел на это, ведь ему не хватало смелости перевести взгляд ниже, где белая ткань багровела от сворачивавшейся крови. Металлический запах этой красной жидкости пропитал комнату морга насквозь, делая пребывание тут тошнотворным и практически невыносимым. Но по какой-то причине Сугуру не мог себе позволить оторваться от бледного, теперь бесконечно печального и в то же время спокойного лица бывшего друга. Под ухом болезненно стонет Нанами, ерзая на скрипучем стуле и бубня проклятья себе под нос. Это приводит Гэто в чувства. Он не один, кто потерял товарища. Он не один, кто пострадал. Сугуру накрывает тело холодной тканью под звук ударяющегося о кафельный пол стула, брошенного Нанами в порыве злости. Сугуру эту злость беззвучно разделял. Вместе с Хайбарой ушла и тишина. Точнее, она ушла сразу после разговора Гэто и той женщины. Юки Цукумо. Ее слова о переустройстве мира что-то оживили в мозгу Сугуру. Точнее, не «оживили». Это больше было похоже на пинок лежачего под дых, когда тот только перестал хрипеть от боли и крови, заполнившие его легкие. Тишина ушла, и пришли мысли. Мысли, которые теперь не отставали от Гэто ни на секунду. Сначала он этому радовался (если это можно назвать «радостью»), но потом он понял, что не переставал думать ни на секунду. Он окунался в собственный разум везде. Посреди разговора, посреди миссии, посреди сна. Выдернуть его из этих колючих и впивающихся терний мог только Сатору, который осторожно касался плеча, потом спины, вставая перед лицом Сугуру. Он касался его рук, шеи, шептал какие-то приторно-сладкие слова на ухо. Глупо улыбался, касаясь губами мочки Гэто, дышал прямо тому в шею, пальцами зарываясь в темные шелковистые волосы. В этих касаниях было что-то невероятно теплое, что-то, что могло согреть даже под ледяным душем и меж холодных кафельных стен. Правда, в душе это были лишь воспоминания об этих руках. Мягких, осторожных, как будто они боялись сломать что-то дорогое и хрупкое. Сугуру не считал себя хрупким, а тем более дорогим. Он не считал себя никем в принципе, раз знал, что позволил умереть Рико и Хайбаре. Он не сделал ничего против, не попытался поговорить с высшими чинами, не рассказал об этом чуткому Сатору, который все-таки, быть может, догадывался. Гэто не сделал ничего. Вскоре мысли стали белым шумом. Шумом, к которому Сугуру привык. Шумом, который теперь ничем не отличался от прошлой тишины. Оказывается, если долго о чем-то думаешь, то оно перестает иметь смысл. Как и слова того человека, убившего Сатору Годзе. Сатору Годзе, чьи касания Гэто больше не находил успокаивающими. Сатору Годзе, чьи губы, соединенные с губами Сугуру, не вызывали мелкой дрожи или восторга. Они не вызывали ничего, кроме огромной, необъятной пустоты в желудке, тянущей Гэто на дно. Он привык и к этому чувству, однако он не привык чувствовать то всеобъемлющее ничего. Он не привык к безразличию к словам и действиям того, кого считал своим единственным спасательным кругом в этом бесконечном океане шума и черноты. Однако все случается впервые. И Сугуру привык. Сугуру привык к этому так же, как привык не выходить из своей комнаты. Он чувствовал, как с каждым днем этот шум в голове придавливал его к незримому бетонному полу все больше, и в один день он не смог с этим справиться. Он не смог справиться, а потому остался в кровати на целый день. Потом на еще один. И еще. И еще. Его мягкие волосы отчаянно нуждались в мытье, тело в движении, а желудок в еде. Но Сугуру смог привыкнуть и к такому небольшому дискомфорту. У него не было выбора. Не было выбора и сил бороться, ведь зачем, если на очередном задании погибнет еще один молодой маг? Он ничего не мог с этим сделать. Не мог сделать так же, как и с шумом в голове, который становился громче ежечасно. Прошла неделя, затем вторая. Сугуру не выходил из комнаты, позволяя себе есть какие-то остатки на столе и поднимаясь только чтобы справить нужду. «Нужда». Интересное слово, ведь теперь Гэто понял, что, в общем-то, ни в чем и не нуждается. Только в новых таблетках от головной боли, ведь все виды старых давным-давно перестали на него работать. Еще где-то полгода тому назад. Сугуру вздыхает, выпуская из легких горький сигаретный дым. Секо была достаточно мила, чтобы занести ему пачку-другую в последние несколько дней, и Гэто был ей за это очень благодарен. Он не был уверен, что ему бы хватило сил, чтобы позвонить ей самостоятельно и попросить об этом. Дым кислым облаком обволакивает комнату и медленно утекает в приоткрытое окно. Вечерний прохладный воздух тянулся по стенам и полу, заставляя каждую измученную кость в теле Сугуру содрогаться. На улице дышало лето, а потому подобный тремор был странным, если вы, конечно, не голодали и нормально спали последние две недели. Или больше. Гэто перестал считать дни и определял время суток только по редко выглядывающему солнцу из-за его темных штор. Часов у него в комнате не висело, а телефон давным-давно разрядился, утопая в каких-то уведомлениях, проверкой которых Сугуру не удосужился. Как и ответом на постукивания в его дверь там и здесь, день через день. На той стороне слышался голос Сатору, Секо и даже иногда Яги. Но Сатору приходил чаще всего. И это было самым невыносимым. Гэто криво ухмыляется, давая сигарете догореть до кончиков его пальцев и слегка обжечь их, ведь именно тогда он чувствовал хоть что-то. Он бросает уже потушенный окурок куда-то на пол и притягивает колени к груди, кладя на них голову и игнорируя тупую боль в спине из-за подобной позы. Сугуру устал. Устал от мыслей, устал от дел, устал от проклятий. Он устал от себя и этого тела, которое сейчас бренно существовало и в котором был заточен его разум. Грязное, бессмысленное и ноющее тело. Когда-то Сугуру и другие люди считали его красивым, а сейчас он сам не видит ничего, кроме слабости и беззащитности в этих костях и мышцах. В этих едва трясущихся руках, в этих содрогающихся плечах и огромных мешках под глазами. В этих грязных и чуть ли не слипшихся волосах, которые больше походили на мертвую траву, чем на часть его тела. Гэто мог бы с этим что-то сделать, но он не видел смысла. Он бы помылся, сидя под душем, и все бы пошло по накатанной вновь. Помылся бы сидя, потому что сил стоять под ледяной водой у него нет. Ледяной водой, которая бы колола его обветренную кожу, пронизывая насквозь. А Сугуру, он в этом уверен, особо и не почувствовал бы этого. Не почувствовал бы так же, как не чувствует ничего от слов других. От касаний других. Даже от касаний тех мягких и нежных рук. Поток его тяжелых мыслей прерывает такое же тяжелое постукивание по его двери. Раз, два три. Три удара. Гэто тихо и болезненно простонал, ведь знал, кому принадлежит этот стиль «приветствия». И, хоть его стон был больше похож на хриплый и сдавленный вздох, укол в сердце при одной лишь мысли о человеке за дверью был более, чем ощутимым и реальным. Сугуру перевел взгляд на другой конец комнаты, терпя тянущую в затылке боль, и уставился на зазор между дверью и полом, через который просачивался тускло-желтый свет. Этот свет прерывало две тени: наверняка ноги того, кто там стоял. Гэто не хотел этого видеть. Он не хотел этого слышать. Он ничего не хотел, но больше всего его изводила мысль, что он не может себе позволить, чтобы Сатору увидел его таким. Абсолютно жалким, слабым, грязным и, что самое страшное, равнодушным. Равнодушным к виду некогда любимого беловолосого шамана, равнодушным к его попыткам выйти на контакт, равнодушным в принципе ко всему, что касалось его и всего на этом свете. Стук повторился. Раз, два, три. Длинная пауза. «Уходи», – беззвучно сказал Сугуру. Беззвучно, потому что сил на открытие рта и шевеление языком просто-напросто не было. Беззвучно, потому что он и не хотел этого говорить. Сугуру никогда в жизни бы не попросил помощи, тем более, когда знал, что уже поздно. Но он просто не хотел, чтобы кто-то переживал по поводу его здоровья или благополучия. Было бы лучше, если б человек за дверью просто ушел, сдался и никогда больше не приходил. Сугуру еле-слышимо вздохнул. «Пожалуйста», – так же тихо пророкотало его болящее сердце. В последнее время при мысли о Сатору оно болело намного чаще. Сугуру не знал как, но мысли именно о нем, том беловолосом чуде, прорывались сквозь плотную глубину остального скопа абсолютно бесполезных размышлений. Они прорывались сквозь все эти «шаманы, не-шаманы, обезьяны, смерть, магия, проклятья». Быть может, Сугуру хотел бы, чтобы они застревали еще на полпути в его мозг, но это было попросту невозможно. Он не мог жить без них. Не мог существовать без него. Как только у Гэто закрались сомнения, что человек за дверью отступит, произошло именно обратное. Тихий скрип несмазанных петель, отблеск от лакированной и пыльной дверной ручки, тот самый тусклый свет из коридора. Сугуру не желал этого видеть и слышать, а потому он зажмурился, чувствуя, как тугой узел в его голове закручивался еще сильней, делая боль ощутимей. Он не видел, а лишь слышал. Шаг, сначала не очень уверенный, как будто этот самый человек его разглядывал с безопасного расстояния. Шаг, на этот раз более твердый. Затем еще один и еще. Сатору сел на корточки перед кроватью, не решаясь тронуть Сугуру и пальцем. От этой мысли у Гэто что-то остро заныло в груди. Сатору не проронил ни слова, будто зная, что даже малейший звук, тем более от него самого, может спровоцировать очередной приступ агонии в черепе Сугуру. Годзе молчал, и слышалось лишь его прерывистое дыхание, ведь свое Гэто почти задержал. Сугуру ждал криков, расспросов, гнева, раздражения. Хоть чего-нибудь. Но этого не было. Сатору просто сидел и смотрел на него: этот проницательный, забирающийся под кожу, взгляд нельзя было не почувствовать даже с закрытыми глазами. В следующее мгновение Сугуру почувствовал касание. Осторожное, почти трепетное. Сатору положил руку на его щиколотку, смотря снизу вверх и пробуя почву, боясь сделать что-то не так. Или Гэто просто думал, что тот боялся, когда на самом деле Годзе не хотел причинять и капли дискомфорта. Сугуру не знал. Он не знал, но глаза открыл, медленно и через силу, чтобы увидеть невероятную синеву. Синеву, которая почему-то ассоциировалась с летом, самым теплым, что есть на этом свете. Синеву, которую ни с чем не перепутаешь. Синеву, такую родную синеву этих глаз, окаймленных белыми, словно снег, ресницами. Взгляд этих глаз был устремлен не просто в глаза напротив, а гораздо, гораздо глубже. Сугуру почувствовал, как ему смотрят прямо в душу. Он почувствовал, что, сколько бы он ни закрывался и ни скрывался, он всегда будет чувствовать себя абсолютно нагим перед этим взглядом. Как бы ни была темна его болящая душа, она никогда не спрячется и никогда не покажется жалкой настолько, что на нее было бы тошно смотреть. Только не этим глазам. У Сугуру невольно перехватило дыхание, и он почувствовал, что должен что-то сказать, но ком в его горле встал поперек и не позволил даже вздохнуть. Сатору почувствовал и это, приподнимаясь и медленно и осторожно перебираясь на кровать. Она отчаянно скрипнула, отвыкнув от чьего-то веса за исключением своего хозяина. Сатору положил одну руку на колено Сугуру, а второй осторожно коснулся его щеки, прося перевести взгляд на себя. Гэто хотелось провалиться под землю, умереть, исчезнуть, все и сразу, просто чтобы этого не происходило. Чтобы Сатору не вел себя так, будто имеет дело с раненым и никчемным зверем, у которого вырвали клыки и когти. Не вел себя так, будто Сугуру был готов рассыпаться в пепел от малейшего дуновения его же дыхания. Но разве Гэто таким не являлся? Он медленно перевел взгляд на беловолосого шамана, снова на секунду теряясь в синеве его глаз и забывая, как дышать. Сатору провел большим пальцем по щеке, и Сугуру почувствовал, как тот осторожно взмахнул влагу. Оказывается, из глаз Гэто сочились слезы. Он не плакал уже давно, потому, должно быть, и забыл, что это такое. Или он просто сам не заметил, как его подвели уставшие и накаленные до предела нервы, заставляя организм позорно разрыдаться прямо перед лицом Сатору. От этого Гэто захотелось зажмуриться так сильно, чтобы его тело низвеслось до атомов и от него не осталось абсолютное ничто, но Сатору не позволил ему сделать и это, кладя вторую руку на другую щеку Сугуру и держа его взгляд на себе. И Гэто смотрел. Сквозь слезы, медленно струящиеся по его лицу, но смотрел, почти завороженно. Они сидели так минуту. Или две, или десять, сказать было сложно. Слышалось лишь их практически единое дыхание и шум качающихся на летнем ветру деревьев за окном. Измученные мышцы в теле Сугуру невольно расслаблялись, словно вздыхая после того, как задерживали дыхание все эти недели. Кости не скрипели, но Гэто был готов поклясться, что слышал, как и они отставали друг от друга, прекращая жалобно тереться одна о другую в поисках поддержки. Все его тело как будто на секунду высвободилось из тугого узла, именуемого предельной изнуренностью, которая драла каждую живую клетку в организме. Сатору и Сугуру сидели неподвижно еще какое-то время, словно ожидая, когда их тела привыкнут к присутствию друг друга и расслабятся достаточно. В конце концов, Годзе был первым, кто нарушил эту застывшую тишину, убирая одну руку с лица Гэто и беря что-то с прикроватной тумбочки. Сугуру глаз не мог от него оторвать, а потому до последней секунды не знал, за чем тот потянулся, но затем сразу понял. Понял, как только почувствовал вес на своих волосах и как их что-то аккуратно скоблит. Сатору с осторожностью проводил расческой по замученным темным волосам, делая это настолько медленно, насколько возможно, поскольку знал, что даже одно неверное движение по случайно попавшемуся колтуну может принести острую боль. Боль, которая и так до этого пронизывала каждую частичку тела Сугуру. И Сугуру был благодарен. Был благодарен за то, что Сатору не заставил его мыть волосы, силой не потащил в душ и не сказал ничего о том, насколько мерзкими на ощупь они были. А они были. И Гэто прекрасно знал, как Годзе относится даже к малейшей грязи, ведь он был тем, кто вечную фукал, если влезал в нее на каком-нибудь задании или в повседневной жизни. Но сейчас Сатору не сказал и слова, с какой-то глубокой нежностью в глазах переводя взгляд с лица Сугуру на его волосы. Он расчесывал сначала концы, постепенно поднимаясь выше по длине, все еще опасаясь спутанных прядей. Гэто выдохнул и сменил позу, садясь к Сатору спиной, таким образом доверяя ему не только просто волосы, но и всего слабого себя. Кто мог знать, что такой простой жест искренней любви и чуткости способен усмирить даже такое усталое и израненное тело. Тело, которое уже давно выдохлось и которое не могло переваривать все те мысли, которые вливались в его мозг ежесекундно. На мгновение Сугуру почувствовал себя как прежде. Нужным. Желанным. Любимым. Были бы у него силы, он бы разрыдался от такого в голос, цепляясь за плечи Сатору и моля его, чтобы тот никогда больше от него не уходил и не оставлял его одного в этой ужасной душной комнате, провонявшей сигаретным дымом. Но этих сил не было, а потом Гэто просто слегка наклонил голову вперед, прикрывая глаза и слушая, как расческа с характерным шуршанием вздымалась вверх и вниз по его волосам. Слушая и ощущая, как Сатору аккуратно придерживает его пряди, разглаживая их одну за другой, отводя в сторону и принимаясь за следующий спутанный колтун. Он заправлял волосы Сугуру ему за уши, аккуратно расчесывая корни, боясь повредить кожу головы и принести даже малейший дискомфорт. Это успокаивало. Успокаивало беспокойную душу и сердце, которые в унисон бились в груди Гэто, ломая ребра изнутри. Но сейчас они смирны, шевелились не больше нужного, устало рокоча и приятно покалывая от каждого касания тех самых рук. Сатору осторожно кладет ладонь на плечо Сугуру, как бы прося того открыть глаза и посмотреть на него. Годзе слабо кивает, кладя расческу обратно, и так же слабо улыбается. У Гэто от этой улыбки сжимается внутри все: от сердца до желудка, ведь настолько невыносимо было осознавать, что он когда-то, каких-то пару дней назад, считал, что полностью равнодушен к этой улыбке и к этим глазам. К этим ямочкам на щеках, к этим взъерошенным белесым волосам и светлой, мягкой и до невозможности чувствительной коже. Отчаяние Сугуру было настолько сильным и глубоким, что его маска безразличия трескается во второй раз, осыпаясь и заставляя Гэто силой сдерживать слезы. Он разворачивается к Сатору и без промедления заключает того в пусть и слабые, но объятия. Гэто обвивает руками тело Годзе, сцепляя их у того на спине и прижимаясь так тесно, как только мог. Сугуру уткнулся лицом в изгиб шеи Сатору, боясь отстраниться даже на секунду, ведь отчего-то считал, что в таком случае потеряет его навсегда. Годзе сделал то же самое, кладя одну руку на спину Гэто, а вторую на его затылок, держась так же близко и словно опасаясь того же, что и Гэто. И Сугуру только сейчас понял, как стучит его сердце. И только сейчас он почувствовал, как в груди, к которой он прижимался своей, так же бешено колотилось чужое. «Чужое». Нельзя так говорить, ведь оно было своим. Родным. Настолько родным, что тоска опять разъедала все чувства. Сугуру нахмурил от этого брови, стараясь не зацикливаться, и выдохнул, прижимаясь к шее Сатору. Молчание. Молчание и тишина были почти успокаивающими. Убаюкивающими. Гэто смотрит в пустоту, в другой конец комнаты прикрытыми глазами, но от этой пустоты он больше не чувствует холод. Не чувствует он ничего, кроме тепла прижимающегося к нему тела. — Спасибо, – Сугуру сказал, нарушая, казалось, вековую тишину. Сказал он это настолько тихо и жалко, что сам скорчил гримасу и еле удержался, чтобы не простонать какое-то проклятье. — Пожалуйста, – ответил Сатору, и Гэто услышал улыбку в этом тихом и нежном голосе. И Сугуру улыбается. Улыбается так слабо, что любой вздох может сдуть эту улыбку с лица, опустить уголки обветренных и искусанных в кровь губ. Сатору это знает, а потому дышит тише. И Сугуру это замечает. Он держит улыбку до тех пор, пока его уставшие, тяжелые веки не опускаются, и он сам не выдыхает. Возможно, завтрашняя миссия, поход на которую Сугуру вдохновил именно этот момент, закончится не так плохо. Возможно, жители какой-то там деревни выдумали «проклятий», живущих и терроризирующих их. И может быть, просто может быть, Сугуру сможет вернуться завтра пораньше и измучено пасть в объятия Сатору. Пасть в них так же, как сделал это сегодня. Как сделал это сегодня и ни о чем не пожалел. Но жители той деревни проклятий не выдумали. Они сами ими являлись, существуя и прикрываясь людьми.