Теплее солнца

— Что? — Акутагава в ступоре обернулся, помешав Ацуши закрепить марлю. Рюноске молчал, не зная как ответить. Ему хотелось упрекнуть, задеть Ацуши и одновременно донести, что он ничего не боится лишь одной фразой, но не знал, что подобрать. — Я спросил, боишься ли ты, когда делают больно. — серьезно повторил он, несмотря на угрюмое выражение лица Акутагавы и тоже застыл в ожидании. На самом же деле он просто привык воспринимать боль как данность. Как-то, с чем рождается человек, как часть повседневной жизни, ведь она была, есть и будет. Еще ребенком, наступая на стекло босыми ногами, они с сестрой обходились лишь перевязыванием пореза тряпкой, что валялась бог знает где, и были довольны этим. Они просто были обязаны быть довольными. А ночью слыша стоны умирающих от голода и болезней таких же как он людей, и на утро таская трупы подальше от своего подвала, чтобы не воняло, он осознавал, что это и есть место, которое ему приходится называть домом. Вечные драки за корку хлеба, голод, холод, страх, несправедливость и многие другие суровые условия учили их жить в жестоком мире, который произвел такое впечатление на маленьких детей. Им же впоследстивии приходилось взрослеть еще до того, как дорости до окна одноэтажной заброшки, в подвале которой они жили, и стать подростками. — Ты поэтому не ходишь никуда? Думаешь, что им наплевать на то, что чувствуешь ты? — не сдавался Ацуши. — Еще чего… За себя говори. — грубо бросил Акутагава и отвел взгляд. Ацуши молчал, все еще вглядываясь в прикрытые глаза мафиози. Он доверяет, ему лишь страшно за свой выбор. Он боится последствий. Закончив с бинтами и закрепив их застежками, что пренадлежали самому Акутагаве, он задержал пальцы на его шее подольше. Рюноске сидел все также неподвижно, в ожидании конца процедуры. Ацуши обошел диван и сел на край, напротив Акутагавы. Чуть наклонившись к нему и заглянув прямо в глаза, он добился ответного взгляда. — Ты помнишь наше первое совместное задание? Помнишь, как готов был перебить всех, в том числе и меня, лишь бы получить звание лучшего? — не дав Акутагаве начать разбрасываться высокомерными фразами, он заговорил. Так осторожно, будто перед ним сидел не Рюноске, а хрустальная фигура, что могла разбиться, если начать говорить слишком громко. — Ты настолько целеустремленный, настолько упрям в своих желаниях, и так быстро становишься сильнее, что меня это восхищает до мурашек… Мы одолели вместе столько противников, прошли через много событий и за все это время ты не разу не допустил факта, что ты даже больше, чем достаточно хорош. Ты один из сильнейших в мафии, тебя боятся все, даже твои же коллеги и подчиненные, и я не буду скрывать, сколько раз мы побеждали благодаря тебе. — Почему ты… — Не перебивай. — прервал его Ацуши, неосознанно хватая его за руки. — Столько силы и власти находиться в твоих руках, столько страха ты внушаешь одним своим видом, сражаешься до потери сознания, но добиваешься своего. Тебя не интересует ничья похвала, лишь бы услышать доброе слово от Дазая, веришь его унижениям и подставляешь себя под удар, считая, что заслужил. Я знаю, что мои слова мало на что повлияют, если повлияют вообще, но каждый раз видеть тебя в таком состоянии приносит больше боли, чем когда либо. Разве ты еще не понял? — Ацуши снова понизил голос и слегка подался вперед, смотря на Акутагаву исподлобья. — Он признал тебя уже давно и прекрасно видит, на что ты способен, просто не хочет, чтобы ты терял смысл и поэтому… — Ацуши остановился, тускло улыбаясь. — Я хочу, чтобы ты знал, насколько сильным являешься. Ты достоен большего, чем у тебя когда-либо было. Снова выпрямившись и просидев рядом от силы секунд пять, он отпустил руки Акутагавы, в которые чуть ли не впился ногтями и неловко встав с дивана пошел открывать дверь. — Извини, я много наговорил, — почти шепотом начал Ацуши, потерев переносицу стоя у закрытой двери. — я не задумывался, говоря это все, просто ты так обесцениваешь себя, что… — он развернулся к дивану с сидящим на нем Рюноске и запнулся. Сгорбатившись, он сверлил взглядом пустоту у ног Ацуши, расслаблено раскинув руки ладонями вверх, ровно в том положении, в котором оставил их Накаджима. — Акутагава? — обеспокоенно позвал он, наблюдая за будто потерянным в пространстве Рюноске. Ацуши еще никогда не видел его таким… растерянным? Обычно уверенный в себе, с расчитанными действиями и четким планом мужчина, теперь казался оставленным в пустой темной комнате ребенком. Игнорируя любые эмоции, как чужие, так и свои, он был известен хладнокровным убийцей, которого не берет никакая уловка и оправдание. И эта другая его сторона — такая по-детски невинная, неуверенная в себе и травмированная множеством событий поразила его, она была для Ацуши совершенно новой и чужой. Увидев его в таком состоянии, Ацуши почувствовал, как сам не знает что делать. Секунду назад он изливал свои мысли быстрым потоком, не давая тому вставить слово, а сейчас застыв, стоял напротив сидящего в оцепенении Рюноске. — И зачем? — подал голос Акутагава, все также не моргая. — Всмысле «зачем».? — неуверенно переспросил он, боясь нечаянно сделать хуже. — Ты говоришь это ожидая, что я поверю и перестану стараться? Подумаю, что раз этого и так хватает, могу теперь плюнуть на все? — повернулся к нему Рюноске. Но он не злился, не был расстроен, лицо его выражало что-то непроницаемое, а пустым взглядом он словно пробирался в душу, ковыряя совесть Ацуши. — Что? Нет! — скривился Накаджима, заново понимая, что тому непонятна похвала. Искренняя, сказанная на эмоциях, в надежде донести человеку, насколько огромны его достижения. Такое отношение было для него чужим, а словами выражать эмоции у него попросту не выходило. Никогда. Любое незнакомое ощущение он перерабатывал в ненависть и держал подальше от себя как угрозу, круша все, что по его мнению могло навредить той ледяной глыбе, что он выстраивал вокруг своего сердца годами, чтобы больше не чувствовать ничего. — Послушай… — Ацуши сделал маленький шаг вперед, не подходя слишком близко к Акутагаве. — Наверное, тебе привычнее воспринимать даже что-то хорошее за унижение, пытаясь стать лучшим из лучших, но это ведь не так работает, когда хвалят и радуются за тебя. — И ты собрался пояснять как надо? Да пошел ты со своей толерантностью. — уже с раздражением усмехнулся Акутагава. — Быть человеком — не слабость… — Мне так уже говорили, не думай, что умнее всех. — Да нет же, Господи! — не выдержав, крикнул Накаджима в ответ. — Ты тут тот, кто думает, что умнее всех, если судить по твоей логике. Ты ведь пытаешься оправдать все на свете, выдвигая собственную версию и пояснение, которое обязательно должно быть верным, иначе это что-то останется для тебя непонятным, а ты этого до ужаса боишься. — Ничего себе, а ты осмелел за последнее время. даже не думаешь перед тем, как говорить. — выдохнул Рюноске, вставая с дивана. — Да, осмелел! Да, буду теперь говорить все, что думаю! — не двигаясь с места говорил он, повышая голос с каждым шагом Акутагавы, словно боясь, что сейчас он пройдет мимо не дослушав. — И мне плевать сколько ты собираешься злиться, плевать сколько ты будешь пытаться запугать меня, я буду говорить все, что должен сказать и что должны были сказать другие, когда ты в этом нуждался, а ты нуждался, отрицай или нет! От слов, что он выкрикивал, ему было неприятно и одновременно становилось легче на душе, хотя было страшно смотреть прямо в эти холодные, безразличные глаза. Горло отчего-то болезненно сдавило, но все равно он продолжал давить из себя предложение за предложением, почти выплевывая слова, которые рвались наружу с несдерживаемой злостью, от которой хотелось размазать Рюноске по стене. Акутагава приостановился, заметив, как тот резко замолчал. — Потому что ты умер у меня на глазах, а потом явился, когда я уже попрощался с надеждой увидеть тебя еще хотя бы раз. И теперь я до чертиков боюсь потерять тебя снова… — немного хрипя закончил Ацуши, после недолгой паузы, уже смотря в потолок. Закрыв глаза, Ацуши хотел развернуться, но почувствовал, как что-то притянуло его к себе, толкнув в затылок. — Я знаю. — еле слышно проговорил Акутагава, прижимая того к себе, держа за шею. — Я знаю… И сил удерживать все в себе не осталось, звук сердцебиения болезненным эхом отдавался в ушах и висках, и только тогда он заметил, как дрожат у него руки. Ацуши даже не узнал свой хныкающий голос. Вцепившись в черный свитер, он рыдал. Рыдал так, будто только что действительно пережил его смерть во второй раз. И теперь он даже не пытался успокоиться, не старался заткнуть себя, не спрашивал себя об адекватности ситуации и действий Акутагавы, которые совершенно противоречили всем законам морали, он просто повис, зарывшись лицом в его шею и плакал. А Рюноске стоял рядом, продолжая гладить его, хотя давалось это ему с огромным трудом и валом мыслей, начиная от коварных насмешек Осаму со времен мафии, до светлых воспоминаний о моментах, когда они праздновали победу на крыше мафии, а где-то рядом был Ацуши, смеясь и широко улыбаясь долгожданному счастливому концу и заслуженной награде в виде праздника, где все снова объеденившись веселяться бок о бок. Вспоминая это, чувствуя чужое тепло рядом, ему вдруг почудилось что-то странное. Что-то теплое, что-то… Родное. Будто мучаясь от бессонницы холодной дождливой ночью, на грудь положили пушистого кота, который скрутившись калачиком, сопел и мурчал под стук капель об окно. — Почему ты не остановил выбор на себе? Почему дал мне шанс убежать? Ты ведь не доверяешь мне. — всхлипывая спросил Ацуши, положив голову ему на плечо и все еще не решаясь ослабить хватку, которой он вцепился в Акутагаву. Тот не отвечал. Он знал, что чувствовал Ацуши, он понимал, как долго он держал рот на замке, и как важно и необходимо было дать волю слезам и эмоциям, поселившимся в сердце с самого первого дня их встречи, а то и раньше. Но раньше он так не считал. Раньше думать о состоянии другого человека считалось для него запретной темой. Он сам поставил это ограничение, сам так решил, сам заблокировал себе проход в чужой мир, ведь ему казалось, что так поступают и по отношению к нему. Люди часто ставят себе рамки, пытаясь следовать несуществующим правилам, что они придумали сами в результате страха потерять что-то, и почему-то, это все еще не считалось более позорным, чем признать этот страх перед чем-то. Ацуши вел себя иначе, и это раздражало Акутагаву до белой горячки. И спустя долгие упреки в сторону Накаджимы, слова о том, насколько абсурдны его попытки помочь другим и косые взгляды, теперь показать часть настоящих эмоций не казалось таким уж смертным грехом. Ведь он уже делал тек раньше, Кьюсаку тому пример… — Это был приказ Дазая. — ответил Акутагава и тут же зажмурился от сказанных слов, будто это могло как-то предотвратить еще одну бурю эмоций. — Теперь ты хотя бы похож на самого себя… — слабо улыбнулся Ацуши, судорожно вздохнув. — Меня не волнует кто послал тебя и чей приказ ты выполнял. Зачем ты спас меня? Сам ведь говорил, что слабые умирают, прокладывая путь сильнейшим… Тогда как так вышло? Эта фраза заставила Рюноске на пару секунд застыть на месте, как от удара молнии перед носом. Это был уже второй раз после битвы с Фрэнсисом на Моби Дике, когда Акутагава не находился с ответом от вопроса, что задавал Ацуши. А может, он просто придумал для себя такое оправдание и в конце концов сам в него поверил. Ведь ему просто нужно было как можно дольше оставаться в тени, не произносить то, что помешает всему остаться таким, каким оно является сейчас. И Ацуши либо придуривался, делая вид, что не понимает, либо он правда… Накаджима только хотел снова спросить его, как Акутагава немного оттолкнул его, и держа за плечи серьезно посмотрел в покрасневшие глаза удивленного парня. Теперь была его очередь играть в гляделки с Ацуши. Оба молчали, но ровно до того момента, как Ацуши шмыгнул носом и протер еще мокрые дорожки слез рукой. — Я не выбирал. — резко заговорил Акутагава, когда Накаджима поднял на него взгляд снова. Голос его был сдержанный, спокойный, с уравновешенной интонацией, но выглядел он совсем не так уверенно, как говорил. — Не выбирал… — повторил Ацуши почти вопросительно. — Нет. — выдохнул Акутагава закрывая глаза. — Не выбирал. Ацуши молчал, не произнося ни слова, лишь продолжая вопросительно смотреть на него, взглядом он будто спрашивал: "почему?" — Потому что я… проиграл. С того самого момента, как дал тебе обещание. — теперь Акутагава смотрел в пол, всей душой коря себя за то, что вообще начал говорить. Тишина стояла такая, что ему казалось, будто Ацуши может слышать стук его сердца и еле заметное изменение в голосе. — Как это… Но ведь… Мы ведь не так договаривались… — Ацуши нахмурился, задумчиво бегая глазами по паркету, словно в поисках ответа. — Проиграл тебе. — выговорил Акутагава, возвращая взгляд на Ацуши. — Вот этой твоей сущности. — он ткнул пальцем Ацуши в грудь. — Не тигру, Не сотруднику Вооруженного Агентства, не эсперу, на которого открыта охота, а простому тебе. Я проиграл Накаджиме. Ацуши стоял как вкопанный, смотря на палец Акутагавы, которым он указывал на него. Он еле устоял на ногах, когда они чуть не подкосились от неожиданности. Акутагава звал его по имени. — Ты все правильно подметил, — продолжил Рюноске, будто специально пытаясь добить Ацуши шоком. — вот только это ты стал слабостью, ради которой я был готов пойти на уступки. Его душу будто перевернули с ног на голову, сокрушив все былое и оставив полный беспорядок в голове. Он потерялся в клубке собственных чувств и мыслей, запутавшихся в кучу нитей без конца. И как это он не понял? Как он сам еще не разобрался в себе, и стал лезть к другому, якобы пытаясь сделать лучше? Да что он вообще знал о себе, хоть и чувствовал что-то по его мнению отчетливое и понятное. Оказывается, Акутагава понимал себя больше, чем Ацуши разбирался в том, что чувствует… — Ты ведь это хотел услышать? Ацуши в очередной раз не ответил, пытаясь переварить всю полученную информацию. Но на деле ему просто хотелось растянуть время перед тем, как Акутагава скажет что-то еще. Он боялся. Ужасно боялся, что сейчас он рассмеется ему в лицо, теперь зная всю правду. И тогда ему не нужно будет ждать разрешения на бой, он убьет его просто сказав, что это было жестокой шуткой. — Но это правда был приказ Дазая, ведь он знал, знал это. Знал это еще до того, как это осознал сам я. — Ацуши будто правда прострелили. Рюноске улыбался. Так, как не улыбался никогда. Мягко, нежно, только ему. Он никогда не улыбался. Никогда не смеялся. Никогда бы не сказал этого. Уж в этом Ацуши был уверен. Но он именно был уверен…

***

— Смотри, Рюноске, — маленькая темноволосая девочка пяти лет держала рядом стоящего брата за край потрепанных лохмотьев, что служили одеждой, и показывала пальчиком куда-то на дорогу. — там котята! И правда. В углу, у обочины, в грязи и камнях кувыркались два лишь немного подросших котенка. Один черный, а второй пепельный, почти серый, видно от пыли, в которой барахтался. Они поочередно бросались друг на друга, кусая за бока, хвосты, лапы, брыкались и снова вставали, продолжая шипеть друг на друга и мяукать. — Они деруться? — спросила малышка, поднимая взгляд на брата. — Видимо. — ответил тот, сдавленно кашлянув пару раз. — Ой, собака! — вдруг занервничала та, дергая мальчика за рукав и то и дело перебегая взглядом с брата на собаку с котятами. Сутулая дворняжка размером с овчарку, рыча и пуская слюну, прихрамывая и качаясь, медленно подкрадывалась к двум котятам, а они в свою очередь, заметив пса, подняли хвосты и дружно зашипели, выгибаясь мостиком. Стоило собаке подойти поближе, как один из них со всей силы ударил ее лапой, выпустив когти. Та заскулила, отвернувшись, и в этот же момент второй накинулся на нее, впиваясь зубами в лапу. Началась шумная возня в перемешку с протяжным мяуканием и лаем, и уже через минуту два кота дружно прогнали ее с уголка, в котором изначально дрались сами. Вернувшись, они уже не шипели друг на друга, а улеглись на солнышке, и начали вылизывать сначала себя, а потом поочереди друг друга. Уши, мордочки, лапы, хвосты, все, что они кусали и били сами, и что успела поранить дворняжка. — Ну что, пойдем? Видишь, они сами справились, не стоило переживать так за них. — окликнул сестру мальчика, взъерошив ее волосы. Она кивнула, напоследок еще раз обернувшись на котят. Они все также мирно лежали, прижимаясь друг к другу боками. — Пойдем. — наконец выдохнула она, и улыбнувшись, пошла за ним.