Механизм реакций

      Пальцы скользили по написанным словам, будто впитывали информацию кожей. Глаза метались от одного конца к другому, внимательно изучали каждое слово, гипнотизировали буквы. Губы отпечатывали текст, повторяли содержание, как будто проводили ритуал, боялись спугнуть смысл. Эллиот почти высек написанное на внутренней стороне черепной коробки. С шелестом переворачивал страницы. Погружённый в мечты, он непроизвольно загибал углы, чтобы потом снова расправить, ровно сложить тонкую стопку, постучать ей по светлой — как и всё в его комнате, но далеко не в душе — столешнице и повторить все действия по кругу.       Эллиот предвкушал предстоящий спектакль, прокручивая в голове сценарий, беззвучно повторял слова собственной роли. Как кукловод рассматривал свою марионетку, оценивал её качества и возможности разветвления сюжета.       Он ждал этого две недели. Две недели, которые тянулись вечность. Часы ожидания тягуче перетекали, мучали нетерпеливого Эллиота. Ему нужно было всё и сразу. Но добыть о ком-то информацию — особенно если этот кто-то проживает за границами стен города — непростое дело. И как бы умелы ни были служащие, в считанные секунды исполнение приказа ждать глупо. Поэтому Эллиот терпел, выжидал. И за ожидания ему воздалось.       Наконец доложили местоположение Адама. Актёр вышел на сцену. Ромус принял посетителя. — Пора встретить гостя.

***

      Адам шёл, уткнувшись в телефон и совсем не смотря на дорогу. Так непринуждённо — будто каждый день ходит этим путём, как коренной житель. Но по виду так и не скажешь. Адам вероятно намеренно акцентировал внимание на отличие от чистокровок — его цвет волос и так отлично выделялся среди прочих прохожих, но он почёркивал их тьму полностью чёрной одеждой. Этакая бездна, идущая сама по себе, но поглощая тебя, если подберёшься ближе, попробуешь дотронуться, посягнуть на личное пространство. — Приве-ет! — Эллиот нарочито искажал голос и растягивал звуки, чтобы звучало как можно более задевающе. Нужный эффект манипуляции возымели.       Он видел, как брезгливо дрогнули плечи, складки собрались на переносице, а линия губ искривилась. Адам развернулся и недоумённо вскинул брови. — Как невежливо не здороваться! — продолжал спектакль Эллиот.       Кукольная улыбочка, озорной блеск в глазах, заведённые за спину руки — Адама раздражало всё. Но не только ему быть главным персонажем спектакля. Места хватит для ещё одной главной роли. — Пардон, без юбки не признал.       Улыбка — нет! — оскал, открывающий вид на ряд ровных зубов и особо акцентирующий внимание на острых клыках, так и намекающих на хищность собеседника. Битва первенства. Главенства в диалоге. Им принципиально важно занять лидирующую позицию, вести разговор за собой. Вспыхивали искры, пока ещё не разожжённого пламени. Пламени, которое обязательно испепелит их обоих полностью. Но кто будет волноваться о будущем, когда борьба идёт здесь и сейчас… — Как мило с твоей стороны в принципе запомнить меня. Я польщён, — парирует Эллиот.       Он слишком яркий, чтобы так быстро забыть. Слишком хорошо отпечатался на сетчатке глаза, так что образ периодически всплывает, мозолит глаза. И видеть Эллиота вживую как-то странно: он больше похож на видение, призрака, явившегося во сне. Адам иногда задумывался, а не привиделась ли та встреча. Чересчур удивительный чистокровка. Или точнее — удивляющий. — К сожалению, такую фриковатость сложно вышвырнуть из головы. — Адам поморщился. — Скажи спасибо, что расширил твой кругозор.       Его фраза была проигнорирована. Мимо прошла шумная толпа школьников, возвращающихся домой после летних занятий. — А что, принцессам не нужно посещать школу? — невинно переключается на другую тему Адам, повышает голос, подыгрывает ему. — Принцесса, к твоему сведения, — нотки недовольства всё-таки просачиваются во фразу, — закончила школу. — Тебе не четырнадцать? — задаёт искренний вопрос Адам. Кажется, и его маска даёт трещину — удивление явно не наигранное. — Стоп! Ты думал, что мне четырнадцать? То есть, ты спокойно домогался малолетки, — с отвращением пустился в рассуждения Эллиот. От воспоминаний о мерзких, отпечатывающихся прикосновений теперь дрожь брала ещё больше. — В Запретных землях и не с таким столкнёшься. Да и на хуй мне не сдались кости, обтянутые кожей. Я просто запугивал зазнавшегося отпрыска, — оправдывался несостоявшийся педофил Адам.       Не сказать, что от фразы Адама зубы не заскрипели, но Эллиот был готов. Готов к нападкам, ядовитым словам, грубым действиям, насмешливым глазам, перманентной ухмылке, надменности, так укоренившейся в голосе. Его воспринимали, как глупенького избалованного богатенького сыночка, экстравагантного, находящегося в самом рассвете подросткового бунта. Отчасти он будет прав. Отчасти.       Оба сдавали позиции. Неожиданно резкие ответы друг друга сбивали с заданного настроя. Перетягивая знамя первенства на себя, они в итоге упускали его из рук. Это подначивало ещё больше. Недостигнутая цель действовала как мулета тореадора на быка. Они друг на друга действовали как спусковой крючок. Соперники с первого взгляда. Но в чём заключается противостояние? — Я совершеннолетний, — под недоверчивым взглядом сдался Эллиот. Он не мог не признать, что слова про его фигуру немного задели. — Тогда зачем ебать мне мозги? — Я ещё даже не начинал это делать. — А собирался? — Естественно. — Я съёбываю отсюда. — Стоять! — немного резко выкрикнул Эллиот, хватая рукав рубашки. И вновь налёт настоящих чувств. Как сложно держать себя в руках.       Контролировать эмоции получалось значительно хуже. Ощутимее хуже. Адам никогда бы не подумал, что не сможет держать в узде настоящие чувства, что не сможет подавлять собеседника. Он привык доминировать. Устанавливать собственные правила при общении с людьми. Особенно нахальными. Особенно чересчур много возомнившими чистокровками. Даже мистеру Эну было сложно говорить с ним, но он имел преимущество в виде должности начальника, который может запросто вышвырнуть с работы и отдать приказ избавиться от наглеющего подчинённого, поэтому Адам иногда закрывал рот. Иногда. Слава образцового работника, лучшего исполнителя досталась не за красивые глазки. А глаза-то действительно красивы.       Эллиот не привык так усердно держать маску, норовящую сползти, показать истинное лицо. Она то и дело крошилась, давала трещины, пылью сметалась с положенного места. Она не должна была не подчиняться воле хозяина. Эллиот сам должен устанавливать правила, приказывать, в какой момент и насколько можно открыться. Но всё выходило из-под контроля. Это и нервировало, и раззадоривало. Такое странное, влекущее чувство. Совсем новое, неизведанное. Подталкивающее к Адаму к импульсивным решениям. — Ладно, пошли поговорим. Но не здесь. — Адам головой показывает на любопытных людей вокруг. Эллиот согласно кивает.       Они идут вдоль дороги, не говоря ни слова, — Эллиот чуть сзади, раздумывая, о чём говорить дальше, какая из заготовленных фраз подойдёт.       Находить ответ не приходится: мысли вылетают из головы, когда они заворачивают за угол, в никому не нужный закоулок. Точнее — их просто выбивают. Затылок бьётся о кирпичную стену, лопатки неприятно шоркают по шершавой поверхности. Адам держит его за горло.       Дышать было сложно. Он пытался набрать воздуха, но совершал лишь бесполезные движения. Грубые пальцы сильнее и сильнее сдавливали шею. Ногти впивались в кожу. Чужое дразнящее дыхание обжигало, кусало кончик носа, прижигало неприязнь. Руки совершали безрезультатные попытки разжать хватку — хватку матёрого убийцы, специалиста в подобного рода делах. Губы начинали синеть. Хрипы становились тише. Сознание мутнело, перед глазами всё начинало плыть — он уже не мог различить черты лица Адама.       Картинка начала темнеть — и резко вспыхнула светом. Всё закончилось. Эллиот сидел на асфальте, придерживая шею в местах, где свежие синяки наливались цветом — сочным винным. Адам с безразличием смотрел на жалкие попытки восстановить дыхание. Эллиота брала мелкая дрожь, глаза пусто уставились в землю перед собой.       Адам чертыхнулся и присел на корточки напротив до сих пор задыхающегося чистокровки. Не время тому помирать. Не здесь, в безлюдной подворотне, не без какой-то выгоды для Адама. Зачем марать руки лишний раз, если приказа не было? Он и так вечно возится в грязи и трупах. Бесконечных трупах. Вечно кому-то приспичит избавиться от надоедливого соседа, неудовлетворившего ёбыря, удачливого конкурента, богатого родственника, да просто от человека, случайно посмотревшего косо. Люди слишком ненасытны, когда знают, какая власть находится у них в руках.       Эллиот почти не понимает, когда его лицо подняли за подбородок, когда заставили смотреть в глаза и слушать голос. От Адама веяло холодом, но не тем, от которого хочется сразу укутаться в тысячу слоёв одежды, закрыть все окна и двери. Его окружал холод, который манил и обжигал ладони, который таял от тепла руки и сразу замерзал, который колол и горячил кожу. Адам чётко приказывал: — Эллиот, смотри только на меня.       Противиться было нереально. — Эллиот, приведи в порядок мысли. Успокойся.       Сердце, басом колотящееся в груди, начало утихать. Мысли переставали метаться по всем углам сознания. Мельтешащие точки перед глазами бледнели. — Эллиот, делай медленный вдох. — Надрывный кашель. — Я, блядь, сказал медленный! — Агрессия в перемешку с чем-то противоположным. Он чуть сжал подбородок.       На этот раз вдох удался. — Эллиот, теперь так же медленно выдыхай. Только не как в прошлый раз! — продолжает руководить Адам.       Получается стабилизировать дыхательный процесс. — Вдох-выход, Эллиот, вдох-выход. Вдох-выдох.       Слова превращаются в мерную мантру. Эллиот уже не вникает в их смысл — просто дышит, поддаётся чужому спокойствию.       Вдох-выдох. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Дыхания синхронизировались. Грудные клетки одновременно вздымались и опускались. Потоки воздуха сталкивались и переплетались.       Горло защекотало. Адаму пиздец как захотелось курить. Не прерывая зрительный и тактильный контакт, он достал из кармана сигарету, вложил её в рот и поджёг. Слишком отточено, слишком привычно. И слишком непривычно находиться так близко к кому-то в такой момент. Так странно бороться — хотя кого он, блядь, обманывает — с желанием погрести под слоями дыма невинное лицо. Он выдыхает. Через ноздри. Серые мазки очерчиваю линии лица, лезут в глаза и нос, норовят вызвать дискомфорт, заслонить обзор.       Эллиот отшатывается, вырывается из хватки и звонко чихает. Как-то слишком кратко, будто прерванная трель колокольчика. Раздражённо трёт нос, прочищает горло, щурит глаза. Адам же окружает себя серой дымкой. Ограждается, погружается во что-то столь привычное. — Поигрались, и хватит, — резко обрывает момент Адам и так же встаёт.       Он сверху вниз смотрит на чистокровку, недоумённо пялящегося на него. Эллиот обескуражен резвости действий Адама. Переменчивости, почти не уступающей его собственной. Но Адама не волнует его мнение, не собирается он ничего объяснять — ни себе, ни кому-либо другому. Не собирается обременять себя раздумьями над чем-то столь бессмысленным как странные чувства. Всё как всегда. Ничего в его жизни не поменяется. Подумаешь, пристал какой-то мальчишка с шилом в жопе.       И Адам бы ушёл с концом, жизнь бы надолго вернулась в повседневное русло. Но из всех возможных жителей Ромуса — да и всей Октавии — он столкнулся именно с Эллиотом. С тем, кто не оставит в покое свою цель. Любыми средствами, любыми усилиями — во вред себе и окружающим — он добьётся желанного. И сейчас желанным был покой Адама. Угасающий покой. Бесследно исчезающий вслед за жизнью без Эллиота. — Ничего не хочешь забрать? — с вызовом бросает Эллиот. Голос чуть хриплый, напоминающий о произошедшем чуть ранее.       Адам хлопает по карманам — пусто. Ярость заводит мотор. Блядь. Блядь, блядь, блядь! Чистокровка не умеет думать своей маленькой головой. Чистокровка не знает границ. — Совсем ебанутый? Берега не попутал?       Теперь шею хочется переломить одним ловким движением. Услышать хруст шейных позвонков. Насладиться угасающим огнями жизни. Взгляд прикован только к украденному гаджету, к глянцевой поверхности экрана, на которой отражается его взбешенный вид с выступающими желваками. Дикий необузданный зверь. Неконтролируемый комок вспышек агрессии. — Не волнуйся. Возвращаю тебе телефон почти без изменений, — мягко, играючи произносит Эллиот, протягивая смартфон владельцу.       Адам недоверчиво щурится и вырывает свою собственность. Он быстро снимает блокировку и осматривает наличие следов вторжения. На первый взгляд всё как обычно. Эллиот терпеливо ждёт, а потом поясняет: — Не дёргайся, я всего лишь добавил свой номер в контакты. Пустяки. — На хуя он мне? — А как по-другому поддерживать контакт? Мне кажется, это самый удобный способ. Или в Запретных землях не знают о существовании мессенджеров?       Он невинно хлопает ресницами. Такими длинными, густыми и красивыми. Отбрасывающими тени на кожу, подчёркивающими выразительность глаз. Хитрый сучёныш. Саркастичный гад. — Допиздишься, принцесса. Моё терпение не резиновое. — Я всего лишь спросил. Откуда мне знать о жизни за стенами столицы. Я же неопытный птенец. Покажи мне неизведанную жизнь, опытный орёл. — Как ты… — он не успевает договорить, как Эллиот заполняет пропуски собой: — Как разблокировал? Легко! Пароли нужно делать сложнее, чем дата рождения. — О том, откуда он знает дату рождения, Эллиот предусмотрительно решил умолчать. — Просто заткнись, — устало выплёвывает Адам. Какой же он энергозатратный, высасывающий все соки, невыносимый до мозга костей. — Приму это за согласие вести переписку. — Делай что хочешь.       Он разворачивается и уходит. Сил продолжать это нет. Нужно напиться забить чем-то голову и забыться. А пока Эллиот плотно засел в мыслях, мельтешил в отрывках свежих воспоминаний, стоящих на повторе.       По приходе в дом Адам выбрасывает телефон подальше — в попытках избавиться от отпечатков чистокровки. На сегодня его хватит. Слишком много. Слишком бесит. Сообщение висит непрочитанным до следующего дня.

«Буду рад ещё как-нибудь поболтать при личной встрече, Адам! Увидимся)»