четыре вещи, чтобы понять

Как животные общаются с принцессами в диснеевских мультиках — так же и одежда общается с Сынмином. Вещи Чонсу, кажется, и вовсе специально обучены, чтобы петь вместе с ним мелодичную песенку, словно в красивом мюзикле. Старший брат бы обязательно сморозил какую-нибудь глупость на этот счет. Например, сказал бы, что негоже парням так сильно беспокоиться по поводу своего внешнего вида или что не стоит им так часто и так долго бродить по торговым центрам в поисках классных шмоток, потому что они не девчонки. Сынмин бы обязательно обиделся на него, но, к счастью или к сожалению, хён сейчас вместе с родителями в Сувоне, а Сынмин морщится и дрожит от холодного ветра, дующего с реки Хан. Вечером, когда солнце уползает за горизонт, а небо застилается темным покрывалом, становится по-настоящему холодно. Дырявые джинсы отчитывают Сынмина за то, что он зря надел их сегодня, но в то же время ласково успокаивают на пару с тонкой рубашкой и говорят, что он просто не мог предсказать будущее — не мог знать, что сейчас он будет прогуливаться вдоль набережной вместе с Чонсу, а не лежать под теплым одеялом в общежитии. Нос по ощущениям уже близок к тому, чтобы отпасть, как у ВИЧ-инфицированного, зубы противно ударяются друг об друга, а красные руки безнадежно трясутся от холода. Именно тогда одежда Чонсу заговаривает с Сынмином в первый раз. Тут бы даже старший братец согласился: слишком красноречиво говорит толстовка, которую Чонсу снимает с широких плеч, оставаясь лишь в облегающей шерстяной водолазке, и протягивает Сынмину, отчего-то дуя губы. Она практически кричит — вместо своего владельца, который продолжает смущенно молчать, пока Сынмин смотрит сначала на теплую вещь в его руке, а после — ему в лицо. — Возьми, — тихо настаивает Чонсу, дергая запястьем, отчего зажатая между пальцами толстовка раскачивается, прямо как красная тряпка матадора. Только цвет неподходящий — спокойный и нежный сиреневый вместо яркого и вызывающего алого. Но быки же реагируют на движение ткани, а не на ее цвет, ведь так? Точно так же Сынмин реагирует на сам факт того, что Чонсу предлагает ему свою вещь, а то, как она выглядит, — уже второстепенное дело. А выглядит она, к слову… совершенно по-обыкновенному. В этой толстовке нет абсолютно ничего необычного. Ни причудливого принта, ни новомодного фасона — ничего. Обычная базовая вещь не очень базового цвета. Сынмин уже много раз видел Чонсу в ней: в стенах компании, на прохладных улицах и даже в общежитии в те дни, когда было по-особенному холодно. У Сынмина и самого есть похожая вещица, которая сейчас была бы очень кстати, но — увы и ах — сейчас она мирно дремлет в темном шкафу. Но разве это вообще важно? Щеки, несмотря на мороз, внезапно обдает жаром, но Сынмин старательно игнорирует это глупое чувство, обжигающее его изнутри. Он не задает лишних вопросов и не противится, потому что действительно замерз, а Чонсу в какой-то степени виноват в том, что они все еще не в общежитии. Да и когда Сынмин неловко забирает толстовку, пальцы Чонсу ощущаются точно как разогретая сковорода — они не просто теплые, а горячие, словно сейчас Чонсу не мерзнет, а, наоборот, наслаждается зенитным солнцем на песчаном пляже. Так что о том, будет ли он потом трещать зубами, Сынмин уже не беспокоится и лишь натягивает спасительное тепло себе на плечи. — Спасибо, — отзывается он, щелкая молнией и сразу же запихивая руки в карманы. Жар, окутывающий ладони, чувствуется примерно так же, как и стыд, кусающий его за щеки, но Сынмин рад. Рад, что сегодня он не умрет от переохлаждения. — Наверное, лучше закругляться, — с мягкой улыбкой говорит Чонсу, покачивая головой из стороны в сторону. — Либо если домой совсем не хочется, то лучше посидеть где-нибудь… Боже, я такой глупый, прости… Видел же, как ты одет, а все равно потащил сюда. Надо было сразу идти в «Starbucks». — Да все нормально, — отвечает Сынмин и сразу же шмыгает носом. — О-о, Чонсу-хён, а ты купишь мне мокко белый шоколад? Пожалуйста-пожалуйста! — Хорошо, — губы Чонсу не покидает легкая улыбка, когда он произносит это. Кажется, он и правда рад оставить лишнюю пару сотен вон на кассе — лишь бы Сынмин получил свой любимый горячий напиток и перестал мерзнуть. А Сынмин только кутается поглубже в толстовку, сохранившую жар тела Чонсу, — даже когда они заходят в кофейню на углу, где работающие батареи и обжигающий сладкий кофе должны справляться со своей задачей без сторонней помощи. Но, похоже, Сынмин слишком замерз, чтобы так просто расставаться с избыточным теплом. Наверное, именно поэтому светло-фиолетовая толстовка остается на его плечах даже после того, как они с Чонсу расходятся по своим комнатам в общежитии. Сынмин не сразу понимает — только тогда, когда, все еще отчаянно не желая расставаться с теплом, он заползает под одеяло прямо в ней и утыкается носом в собственное плечо, сегодня пахнущее не так, как обычно. Сынмин возвращает Чонсу его вещь только спустя сутки. Это немного неловко и сильно смущает — так, что к лицу в один миг приливает кровь, делая его ужасно красным, пока Сынмин пытается спрятаться в благодарном поклоне. Он понятия не имеет, как девчонки не сгорают со стыда в подобных ситуациях, возвращая шмотки своим ухажерам. И… черт, это сравнение делает все только хуже. Чонсу действительно самоотверженно предложил ему свою толстовку, как это делают парни на свиданиях с девушками. По крайней мере, такие стереотипы поселились в голове Сынмина после всех просмотренных фильмов и сериалов. Чонсу действительно сделал это с заботой и каплей смущения, будто они и правда были в одном из таких сериалов, но только он хён, который постоянно берет на себя слишком много и уже привык беспокоиться за Сынмина, особенно сейчас, после того, как танцевальные классы сменились уроками по клавишным. Чонсу всегда переживает за него как за друга и младшего. Толстовка — это просто очередное обострение его чувств, стойко похожих на долг, и ничего более. Это абсолютно нормально, но Сынмин от такого внимания чувствует, как его щеки по цвету становятся похожими уже на другое худи Чонсу — ярко-красное, которое облегает его плечи в тот день, когда Сынмин возвращает ему лиловое. Сынмину еще только предстоит научиться не краснеть в таких случаях. Это кажется довольно полезным навыком, когда у Чонсу такой хороший вкус и такое доброе сердце. Сынмин давно знает об этом — наверное, почти с самой первой их встречи в агентстве. И если нужно время, чтобы увидеть нежность внутри чужой грудной клетки, то стиль сразу бросается в глаза. У них с Чонсу определенно есть что-то общее в понимании красоты. И этот факт делает жизнь невыносимо тяжелой. Обычно Чонсу носит простые вещи, ловко комбинируя их между собой, как и сам Сынмин, но иногда в его гардеробе мелькают действительно потрясающие экземпляры. Как, например, новая кожаная куртка. Сынмин еле сдерживает восхищенный вздох, когда видит ее на Чонсу, немного влажную после улицы и такую красивую, что начинают чесаться руки. Он правда еле сдерживается: ему так нравится, как сочетаются контрастные белая и черная кожа, паттерн, который создают сшитые между собой полоски, и аккуратные молнии, пущенные по рукавам. Эта куртка просто идеальна. Сынмин готов хвалить ее так же, как учитель по вокалу в последнее время хвалит Чонсу, называя его одним из лучших голосов в компании — а стоило всего-то начать записывать дебютный сингл. Есть… некоторые параллели между тем, как легко Чонсу берет высокие ноты, и тем, как эта курточка смотрится на нем. Это глупо, правда? Сравнивать какую-то одежду с усилиями, которые Чонсу прикладывает каждый день, чтобы стать лучше. Но одежда правда значит для Сынмина многое, и сейчас это многое вызывает в нем нечто сродни сексуальному желанию. Он смотрит так неприкрыто и зачарованно, что Чонсу замечает его взгляд и между ними повисает неозвученный вопрос, который четко читается в его глазах. Сынмину становится так стыдно, будто он делает что-то совершенно неправильное, мерзкое и бездуховное, что непременно должно порицаться обществом. Будто все это время он смотрит не на куртку, а на обтянутую светлыми джинсами задницу, покушаясь на чужую телесную неприкосновенность. Он смущенно опускает взгляд, рассматривая то царапину на носке лакированной туфли, то спутавшийся клубок проводов от синтезатора под ногами — что угодно, но только не лицо Чонсу. — Классная куртка, — бормочет Сынмин, пытаясь хоть как-то оправдаться в его глазах. Не то чтобы ему правда нужно это делать: Чонсу прекрасно знает о его немного нездоровой одержимости красивыми вещами, а после того, как они вместе ходили сниматься в бутик, никаких вопросов вообще не должно возникать. Но, тем не менее, Сынмин оправдывается. — Спасибо?.. — неуверенно отвечает Чонсу. В воображении Сынмина рисуется то, как он поправляет волосы одной рукой и неверяще улыбается, быстро и крепко жмурясь, — он делает так всякий раз, когда получает комплименты. Непонятно, ведет ли он себя так же сейчас, когда комплимент адресован ему не напрямую, но Сынмин не решается это проверить, продолжая упорно глядеть на свои туфли. — Не хочешь… эм… примерить? Сынмину все-таки приходится оторваться и приподнять голову, чтобы посмотреть на Чонсу большими от удивления глазами. — Я же вижу, как ты смотришь, — с легкой улыбкой говорит Чонсу. Он подходит ближе, быстро преодолевая пространство пока пустующего репетиционного зала, и встает аккурат напротив, склоняя голову в вопросе и выжидающе глядя точно в глаза. Сынмин тушуется, снова скользя взглядом вниз и немо прося помощи у черно-белых клавиш. Они ему ничем не помогают и могут лишь испуганно дрожать под легкими прикосновениями пальцев. Сынмин наконец выдыхает, на мгновение прикрывая глаза и чувствуя, как отчаянный румянец расползается по щекам помимо воли. Черт, и почему ему так стыдно? Он не раз таскал вещи своего брата, и совесть за это его совершенно не грызла, а сейчас… Сейчас Чонсу сам предлагает ему свою куртку, никак не передразнивая и не собираясь ругать, но Сынмин краснеет, точно персонажи аниме, которое Хёнджун смотрит на досуге. Чонсу не дожидается ответа, обходя синтезатор и попутно расстегивая куртку. Она выпускает его плечи из своих объятий, а чувства плескаются в груди Сынмина все громче и громче, отдаваясь гулким шумом в ушах. Он глупо смотрит на понравившуюся ему вещицу, тянущую свои кожаные руки теперь навстречу ему, желая обнять. Сынмин переводит взгляд на Чонсу, чуть приоткрывая рот, но так и не может ничего сказать, полностью сбитый с толку таким внезапным аттракционом невиданной щедрости. — Давай? — спрашивает Чонсу с толикой надежды в голосе — будто это он на месте Сынмина и слезно молит одолжить ему вещь, а не пытается натянуть ее на чужие плечи. Сынмин слабо кивает, преодолевая поселившиеся внутри чувства, и разворачивается, чтобы заползти в широкие рукава придерживаемой Чонсу куртки. Он сразу же поправляет посадку и смотрится в большое зеркало во всю стену, созданное, кажется, специально для этого. Сидит хорошо — может быть, не так хорошо, как на Чонсу, но и не плохо. Чонсу — с большой долей вероятности — думает точно так же, потому что на его лице, припрятавшимся за плечом Сынмина в отражении зеркала, расцветает теплая улыбка. — Тебе идет, — мягко говорит он, кладя ладони Сынмину на плечи и чуть поглаживая — то ли в попытках выравнять слегка топорщащуюся кожу, то ли просто желая прикоснуться. — Да. — Сынмин кивает и не сдерживает довольной улыбки. — Хён, кажется, мне нужно купить такую же. — Можешь брать мою, — едва слышно говорит Чонсу и упирается подбородком в собственную ладонь, начиная разглядывать фигуры в зеркале более заинтересованно. — В любое время… Сынмин напряженно сглатывает, когда сказанные шепотом слова касаются его уха. Все-таки слишком большое у Чонсу сердце. Сынмин начинает переживать, как он будет реагировать на разные колкости и неприятности после дебюта, потому что далеко не у всех людей на планете есть такая же добрая и нежная душа, как у него. Чонсу отпрядывает вместе со скрипом двери и громкой руганью, заливающей репетиционный зал до краев. Джуён с Джисоком спорят о тайном смысле в мультфильмах Pixar, как о какой-то теории заговора, но Сынмин пропускает все мимо ушей, завороженно крутя руками перед своим лицом и рассматривая аккуратные швы, создающие интересный узор. Чонсу уходит в противоположную часть комнаты, принимаясь подключать цифровое пианино, но не утаскивает следом за собой куртку, позволяя ей остаться на Сынмине. Она окутывает его своим запахом — совсем новым, магазинным и кажущимся до боли неправильным. Чонсу не успел как следует ее разносить, а она не успела как следует им пропахнуть. Это… большое упущение. Сынмин не обращает внимания даже на внезапный комплимент от Гониля и едва ли может сосредоточиться на репетиции в тот день. «Можешь брать в любое время», — эти слова продолжают назойливо крутиться в голове, и он не понимает, почему они заставляют его чувствовать себя подобным образом. Что это за щедрость, правда? Чем Сынмин ее заслужил? Тем более, спустя время оказывается, что Чонсу готов делиться с ним далеко не одной-единственной кожанкой. Оказывается, что это предложение распространяется практически на всю его одежду — за исключением, может быть, носков и нижнего белья. Светлая рубашка в клетку, которая идеально сочетается с его розовой футболкой; сверхтеплое черное худи, оказывающееся самой согревающей вещью в январском общежитии; даже милая подвеска, на которую Сынмин заглядывается весь последний год, — все это Чонсу позволяет ему брать абсолютно безвозмездно. Сначала Сынмин старается не слишком часто пользоваться его добротой, предпочитая одалживать вещи Чонсу только тогда, когда это действительно необходимо: когда нужно собрать образ для записи кавера на YouTube, когда в комнате слишком холодно, когда потребность в красивой вещи на себе отдается ломкой по всему телу. Однако постепенно Сынмин начинает замечать за собой, что он берет одежду Чонсу даже тогда, когда в этом нет острой необходимости. Раньше его интересовало исключительно красивое и теплое, что-то, чего нет в его собственном гардеробе, но теперь он обнаруживает себя закутанным в большую старую футболку Чонсу, которую помнит еще со времен танцевальной практики. Она давно перестала быть хоть сколько-нибудь презентабельной, чтобы в ней было не стыдно выйти из дома, но почему-то сейчас она свободно сидит на теле и щекочет нос ягодным ароматом, который сам Сынмин бы ни за что в жизни не купил. Ему не нравится идея пользоваться такими же духами, что и Чонсу, не нравится идея пахнуть так же, как и он. Сынмин предпочитает мускусные, цветочные запахи, но искренне наслаждается тем, как пахнут вещи Чонсу, всякий раз, когда они оказываются на нем. Точно так же, как он наслаждается его запахом, отдающим черникой, утыкаясь носом в изгиб шеи и выпуская наружу усталые слезы. Сынмину нравится запах Чонсу, въедающийся в его вещи. Сынмину, кажется, нравится и сам Чонсу. Он понимает это так поздно и запоздало. Они знакомы уже около трех лет, близко дружат — практически два, но Сынмин осознает все только сейчас, прячась ото всех на втором ярусе кровати и утопая в этой дурацкой старой футболке, на которую при любых других обстоятельствах не стал бы даже смотреть. Сынмин не любит старые вещи, на которых остаются неотстирывающиеся пятна и потертости. Сынмин не любит пестрые принты, со временем становящиеся похожими на обтесанную кошачьими лапами мебель. Сынмин не любит настолько большой оверсайз, в котором пускай и удобно заниматься физическими нагрузками, но совершенно не видно изгибов тела. Сынмин не любит выглядеть подобным образом даже в стенах общежития, но вот сейчас он здесь — с бешено стучащим в груди сердцем и дрожащей улыбкой, спрятанной в подушке. Сынмин любит Чонсу, и тот факт, что эта футболка принадлежит ему, легко перекрывает все предыдущие пункты. Это глупо и безнадежно, но Сынмин все равно улыбается, потому что его сердце не могло выбрать лучшего человека, чтобы беспросветно в него влюбиться. Чонсу — правда лучший вариант из всех возможных, но Сынмин все-таки предпочтет сохранить свои чувства втайне, даже если он твердо уверен в том, что Чонсу отреагирует спокойно, не нагрубит ему и не сделает больно. Он не станет бессовестно топтать хрупкие ребра высокой подошвой верных ему кроссовок, но Сынмин все-таки будет молчать и постарается быть менее очевидным. А чтобы быть менее очевидным, наверное, нужно перестать таскать его домашнюю одежду. Сынмину не очень нравится эта перспектива. Не очень нравится и то, как неприятно тянет где-то под легкими, будто он забывает дышать, пока поет. Откровенно говоря — ему не нравится совсем, но он клянется себе, что будет сильнее своих глупых желаний. Его глупые желания очень сильны и, кажется, проводят в тренажерном зале куда больше времени, чем он сам. Сынмин противится им как может, позволяя себе лишь изредка выкрадывать древние артефакты из шкафа в комнате Чонсу и Гониля. Раз в месяц — не более. Что-то, о чем Чонсу вряд ли помнит, — не более. Сынмин вообще надеется, что Чонсу этого не замечает. И, наверное, очень зря. Он думает, что Чонсу вряд ли, заглядывая в шкаф, сразу же понимает, что сегодня Сынмин стащил его фланелевую рубашку с огромной заплаткой на локте, которую — по рассказам — пришивала еще его сестра, когда он учился в средней школе. Вряд ли он понимает, что в другой день на нижней полке отсутствует вязаный жилет, а еще через тройку недель — от своего хозяина сепарируется футболка-поло с устаревшим принтом. Сынмин правда надеется, что это незаметно: он старается особо не высовываться из своей кровати в одежде Чонсу, не сверкать ей ни перед ним, ни перед Джисоком — что объективно сложновато, учитывая, что они делят одну комнату. К тому же он возвращает все сразу, в тот же день, быстро и по-тихому, складывает ровно туда, откуда взял. Поэтому, когда оказывается, что Чонсу все это время знал, мир рушится и превращается в противные крошки от жареной курицы, которые Джуён никогда не убирает со стола. — Мин-а, ты опять мои вещи крадешь? — беззлобно спрашивает Чонсу, когда Сынмин заходит на кухню с огромным пакетом покупок. Пачки риса, куриная грудка, какие-то йогурты без добавок — словом, все, что сейчас можно есть Хёнджуну с его панкреатитом. Сынмин должен быть сосредоточен на продуктах и их немедленной выгрузке в холодильник, но может лишь удивленно замереть, ощущая, как что-то встает поперек горла. Он мысленно прикидывает, не облажался ли он где-то, не вышел ли в магазин в толстовке Чонсу, не нацепил ли под нее его же футболку, не спутал ли его спортивные штаны со своими, но все вещи на его теле — его собственные. Даже кольцо на указательном пальце. Сынмин видит, как заинтересованно Гониль отрывается от беспокойной переписки с менеджером (они все еще не знают, как им быть с шоукейсом и обострившимся состоянием Хёнджуна) и начинает наблюдать за разворачивающейся сценой, точно за боевкой в любимой игре Джисока и Джуёна. Сынмин ставит пакет на разделочный стол и на всякий случай еще раз оглядывает себя, проверяя, нет ли на нем чужой вещи. И он все еще твердо уверен в том, что нет. — Хён, я не понимаю, о чем ты говоришь, — тихо произносит он. Тонкий кардиган Сынмин возвратил на свое законное место еще три дня назад. Чонсу не мог спохватиться так поздно — когда вещь уже покоится в его шкафу, сложенная в аккуратный квадрат. — Я забыл тебе что-то вернуть?.. — Да, — говорит Чонсу, обиженно дуя губы и тыча в Сынмина деревянной лопаткой, пока он не может даже спокойно вдохнуть. — Мое сердце. Ты забыл вернуть мне мое сердце. Гониль смеется своим особенным прерывистым смехом, не сдерживаясь. Кажется, все в этой комнате слышат это — и Гониль, и Джисок с Джуёном, устроившиеся на диване. Кажется, Хёнджун в своей спальне тоже все слышит и хихикает над тем, как щеки Сынмина вмиг раскаляются от этой шутки. Это же шутка? Чонсу очень плохо шутит. Сынмин хочет сделать ему выговор за это. Хоть он и не в силах ругаться на него, но эти неосторожные слова заставляют его сердце противно сжаться, а руки — затрястись. Не говоря уже о том, что он ощущает себя таким же больным, как и Хёнджун, — температура, кажется, стремительно поднимается до своего предела. — Я… пойду вымою руки и сполосну лицо, — дрожащим голосом произносит он и быстрым шагом идет по направлению к ванной. Дверь скрипит, впуская его внутрь. Лампочка все еще трещит, готовясь перегореть уже вторую неделю. Сынмину страшно смотреть на себя в зеркале, потому что сейчас он наверняка похож на один из костюмов во время промоушена «Hello, world!»: такой же красный и взмокший от жара. Руки рефлекторно дергаются, когда их касается ледяная вода, но Сынмин стойко держится и легко бьет себя мокрыми ладонями по щекам, заставляя их перестать краснеть. Чонсу лучше не шутить так больше. А Сынмину — видеть прозрачные намеки во всем. Дверная петля снова выдавливает из себя истошные звуки. Сынмин удивленно смотрит на стоящего в проходе Чонсу и зачесывает челку назад, делая ее сырой и обжигающе-холодной. — Все нормально? — спрашивает Чонсу, заходя внутрь и прикрывая за собой дверь. — Выглядишь… беспокойно. Сынмин притворно улыбается и выключает кран. Неловкость копошится в его душе длинными пальцами так больно, что становится трудно дышать. — Прости, если это из-за меня… — виновато говорит Чонсу, не опуская взгляда. — Тебе всегда лучше сказать, если я делаю что-то неправильно. Не молчи, окей? Помнишь наш договор? Сынмин коротко кивает, но все равно не может сдержать волнения, когда его губы приоткрываются, а простые слова медленно вылетают изо рта. — Не шути так больше, — тихо просит он. — Хорошо. — Чонсу улыбается так же вымученно, как и он сам чуть раньше. — Только я не шутил. Сынмин боязливо вдыхает и впутывается пальцами во влажные волосы, отчаянно жмурясь. — Ким Чонсу, тебе лучше перестать надо мной издеваться, иначе я… я… Сынмин практически хнычет, чувствуя, как все в груди болезненно сжимается и как постыдные слезы подступают к глазам. — Иначе ты?.. — Иначе я скажу, что ты лучший человек, которого я знаю, и я считаю большой честью сохнуть по тебе, как все те девчонки из Twitter’а. Становится легче, когда он наконец произносит это вслух и перестает тащить груз своих чувств в одиночку. Становится легче — ровно до тех пор, пока он не осознает, что он сказал. — Это правда? — спрашивает Чонсу, даря шанс дать задний ход и сбежать от этой ситуации, но Сынмин решает, что ему уже некуда бежать. — Да, — отвечает он, изо всех сил стараясь не дрожать. — Самая настоящая. — О Сынмин, тебе тоже лучше не издеваться надо мной, — зеркалит его слова Чонсу с решимостью и легкой улыбкой, делая шаг вперед. — Иначе я тебя поцелую. Сынмин вздрагивает, когда Чонсу снова шагает вперед и заставляет его прижаться спиной к шершаво-стеклянной дверце душевой кабинки. Он слишком близко, его горячее дыхание слишком сильно ощущается на коже, он смотрит слишком открыто и искренне. — Я… я не издеваюсь над тобой, — удается сказать Сынмину, прежде чем кончик носа Чонсу соприкасается с его щекой, щекоча и одурманивая. О боже… Он может умереть прямо сейчас. — Это хорошо, — говорит Чонсу полушепотом, обхватывая пальцами его подбородок. — Но я все равно тебя поцелую. Прямо сейчас. Сынмин готов заплакать в тот момент, когда пухлые губы бережно прикасаются к его собственным. Он чувствует все: медовый вкус гигиенички, шероховатость содранной от нервов кожи, мягкие покусывания, легкие поглаживания ложащейся за ухо ладони и стаю пресловутых бабочек в животе. Сынмин тонет, даже не пытаясь выбраться к поверхности. Он неумело отвечает и медленно рассыпается на части с каждым новым движением. Он бы мог провести так вечность, несколько вечностей — целуясь с Чонсу и задыхаясь от переполняющих его чувств. Но Чонсу вскоре отстраняется, тяжело дыша, и быстро клюет его в щеку, после опаляя дыханием ухо. — Теперь можешь не скрывать, что берешь мои вещи.