Нет воздуха

              Кевин просыпается по ночам и лежит в холодной, до судорог пробирающей темноте, потому что его душат чужие руки. Эти руки — олицетворение его наивности, всех его попыток доверять, они сжимают снова и снова, заставляя задыхаться, жадно хватать воздух бледными и пересохшими губами. Он не может пошевелиться: просто ждёт, пока это пройдёт и свежий воздух снова ворвется в лёгкие. Иногда ему страшно, что однажды он просто не сможет снова начать дышать. Наутро после подобных ночей он всегда с опаской подходит к зеркалу, потирая шею. Ему кажется, что там остались следы. Кевин знает, что если он увидит на своей шее фиолетово-багровое ожерелье из отпечатков пальцев, которые посылали в его тело импульсы смерти, то он снова начнет задыхаться. Его снова ударят в солнечное сплетение осознанием, весом правды, которая оказалась более горькой, чем парацетамол. «Я смогу тебя защитить». Кевин вздрагивает, делая резкий и хриплый вдох. Садится на кровати, потирая грудную клетку, по которой разливается огонь. Он тяжело дышит, сердце стучит в висках, в груди, запястьях и животе. Стучит с такой скоростью, словно он всё это время бежал — но на деле он просто лежал в кровати без движения, глядя в потолок широко распахнутыми глазами, и не мог заставить свои лёгкие впустить в себя воздух. «Ты можешь мне доверять». Он рвано всхлипывает, будучи не в состоянии отдышаться. Может? Правда может? С каждой секундой ему всё страшнее, всё противнее. Дыхание — тяжелое, как у больного туберкулезом, и Кевин думает, что, возможно, он умирает. Что ж, это будет даже лучше, верно? По крайней мере, когда он лежит ночью, и в глазах темнеет от нехватки кислорода, он думает, что лучше бы он уже давно был мертв. Лучше бы Эндрю тогда его задушил. В комнате загорается свет, и Кевин вздрагивает, вдох снова замирает на подходе к лёгким. Нил стоит возле выключателя и сонно смотрит на Дэя с непониманием и вопросом. — Что-то случилось? — спрашивает тихо. Кевин всё так же сидит, испуганно замерев, и ладонью потирает шею. Во рту почему-то появляется металлический привкус. Да, он наверняка уже умирает. — Нет, нет, — бормочет наконец Кевин. Его хриплый голос не узнать. — Ложись обратно спать. — Что случилось? — спрашивает Джостен снова, на этот раз — другим тоном. Уже давно проснувшийся Эндрю тоже садится на своей кровати и наблюдает за их диалогом, а потом спускается вниз. Его сонные и уставшие глаза вновь поднимают в Кевине волну непонятного страха и злости. Ты можешь мне доверять. Я смогу тебя защитить. Да, Кевин сам не оправдал его доверия, потому что скрывал всё то, что знал про Нила — но он до сих пор был убежден, что поступил правильно. И каждый человек в здравом уме считал бы так же. Но отпечатки пальцев на шее никак не позволяют нормально дышать. Тогда Кевин думал, что наконец сможет кому-то довериться — и доверился. Рукам, которые полтора года спустя попытались его убить. Он сдвигается в угол кровати, кутаясь в одеяло. Смотрит на Нила, переводит взгляд на Эндрю — и всё тело изнутри сковывает лёд. Он хочет, чтобы они выключили свет и легли спать, оставив Кевина наедине со своими мыслями и своей болью, но тишина затягивается, а все трое смотрят друг на друга и чего-то ждут. (Кевину кажется, что он снова вот-вот начнётся задыхаться). — Не отстану, пока не скажешь, — упрямится Нил, а после садится на кровать рядом с Кевином. Прищуривается, пытаясь понять, почему тот бледный, как бумага. — Приснилось что-то? Не первый раз слышу, что ты так подскакиваешь ночью… — Эндрю, — вдруг тихо зовёт Кевин, и на несколько секунд в комнате наступает гробовая тишина. После — Миньярд делает шаг вперед, в ожидании останавливается напротив Кевина, прислонившись плечом к стене. Тот тяжело сглатывает и не смотрит. — Просто ответь. Ты правда смог бы убить меня тогда, если бы тебя не оттащили? Не убрал бы руки, пока я не перестал бы дышать? Лицо Эндрю меняется вмиг, будто опадает, и теперь он смотрит на Кевина с леденящим ужасом. Нил сидит, затаив дыхание: ожидал чего угодно, но не такой темы. Всё вокруг замирает, даже, кажется, время, и стрелка на часах двигается как в густом тумане, в тягучей массе обид, боли и страха, которые тотчас же заполняют комнату. Кевин слышит своё дыхание — всё такое же тяжелое, слышит, как снова учащается пульс. Чем быстрее стучит его сердце, тем сильнее к горлу поднимается тошнота, а стены светлой комнаты вращаются перед глазами. — Да, — вдруг выдыхает Эндрю, и на пару секунд Кевин не видит ничего. Просто темнота, чернеющая, засасывает в себя, и ему кажется, что ещё немного, и он оттуда уже не выберется. — Но сейчас я понимаю, что это было неправильно. Он не способен сказать «Я был неправ», но удивительно слышать даже эти слова. — Тебя это все ещё беспокоит? — спрашивает Эндрю с прищуром. Кевин не знает, что ответить. Да, беспокоит. Да, он просыпается по ночам, и его встречает паралич с худшим кошмаром в виде родных аккуратных рук с черными повязками на предплечьях, в виде взгляда светло-карих глаз, затуманенного пеленой ярости и боли, в виде чьих-то криков, темноты в глазах и ощущения, будто погружаешься все глубже под воду и не можешь пошевелить даже кончиком пальца, чтобы выплыть на поверхность. Не можешь сделать ничего, чтобы спастись, и лишь наблюдаешь — аккуратные пальцы, терпкий парфюм вперемешку с запахом крови, чужие руки и животный, всепоглощающий страх. Тебя это всё ещё беспокоит? — Да, — выдыхает он, запинаясь, — да, беспокоит, и ты не представляешь, насколько. Вопреки его ожиданиям, Эндрю вдруг встревоженно хмурит брови. Подходит ближе, садится на корточки напротив, и Кевину приходится вылезти из спасительного угла кровати. Он машинально проводит ладонью по шее, но Эндрю замечает этот жест и вздрагивает. Теперь в его взгляде — ужасное осознание. — Кевин, — тянет он, и тот лишь молча смотрит в ответ, — Кевин, ты… боже. Я не… Даже одна мысль о том, что он причинил ему такую сильную боль, как физически, так и психологически, заставляет сердце Эндрю сжиматься всеми камерами по очереди. В голове вспышкой появляется воспоминание: ему двенадцать, и в те ночи, когда никто его не трогает, он просыпается сам от кошмаров, долго глядит в стену в темноте и пытается восстановить дыхание. Пальцы сжимаются от холода, и его самого трясет — то ли от страха, то ли от того, что воздух в комнате наэлектризован и свеж. Эндрю почти физически больно думать, что Кевин сейчас чувствует себя примерно так же, а виной тому — он. — Я не мог себя контролировать, — говорит он тихо и вдруг протягивает руки к Кевину ладонями вверх. — И я не знал, что ты всё ещё об этом думаешь. — Думаю? — не выдерживает Кевин, выпаливая. — Мне снова и снова тот день снится в кошмарах. И в моих снах я не могу даже попытаться противостоять твоим рукам. Бедный Нил наблюдает за ними во все глаза, но после этой фразы уже явно не может бездействовать, потому что у Кевина в глазах — слезы, и видеть эти изумруды подернутыми дымкой — выше его сил. Он двигается ближе, осторожно обнимает Кевина за плечи. Тот чуть расслабляется и поддается. — Мне жаль, — выдавливает наконец Эндрю. Кевин, поняв намек, берет его протянутые ладони в свои. — Ты всё ещё можешь мне доверять. — Я бы не был так в этом уверен, — Дэй подавляет нервный смешок, качая головой. — Ты можешь мне доверять, — повторяет Эндрю тоном, не терпящим возражений. — И больше такого не случится. Тогда для меня причина была весомой. Больше у нас нет друг от друга секретов. Его фразы — отрывистые, голос глуховат после сна и немного хрипит. Кевину хочется ему верить, но он не знает, сможет ли. Ладонь Нила тянется к его лицу и мягко стирает слёзы с щек. Он и не заметил, когда начал плакать. Только теперь понимает, что изнутри его трясет. За эти минуты он настолько потерялся в глазах Эндрю, что даже не обращал внимания на себя. Он не может так просто взять и поверить Эндрю, но волна облегчения всё равно прокатывается по телу, заставляя колени задрожать. Нил продолжает прижимать его к себе, давая опору, и Кевин наконец обнимает его в ответ, позволяя горячим слезам выйти на одеяло и плечи Нила. Возможно, всё это время ему просто нужно было поплакать, чтобы стало легче, и днем он бы себе этого не позволил, но сейчас половина четвертого утра, рядом с ним — два парня, которые в последние пару месяцев стали значить для него больше, чем кто-либо, и он позволяет себе хотя бы на пару минут стать уязвимым и слабым. Невидимые синяки на шее горят болью, но он пытается убедить себя в том, что всё не так. Всё в порядке. Никто не причинит ему вреда. Прежде чем подняться к себе, Эндрю, получив осторожный кивок, целует Кевина в лоб. В его глазах — нечто похожее на извинение, и Кевин знает, что вряд ли когда-то дождется таких слов, но почувствовать искренность — тоже порой очень важно. Нил никуда не уходит: вполголоса, почти нежно — слово, которое не подходит ни одному из этих троих, но всё же зачастую они ужасно трогательные, — спрашивает, сможет ли Кевин уснуть сам. Тот колеблется, а Нил — нет. Он просто берет свое одеяло и подушку и ложится к Кевину, заставляя того подвинуться, обнимает его за плечи со спины, и осторожные поглаживания не прекращаются, пока дыхание Кевина не становится ровнее, а сам он не оказывается в состоянии полусна. — Он дорожит тобой. И теперь он точно никогда так с тобой не поступит, — шепчет Нил, надеясь, что это — то, что Кевин хочет услышать. Тот жмурится, пытаясь снова не дать волю слезам, а после тянет к губам ладонь Нила, чтобы оставить на ней невесомый поцелуй. Впервые за несколько ночей ему тепло и не страшно. Никто ни в чем его не винит, не злится за то, что они подскочили посреди ночи из-за него, не говорит, что он все выдумывает. Нет: Эндрю выслушал его и даже почти извинился, а Нил сейчас лежит рядом и согревает теплом своего тела и дыхания. Кевин все ещё мало понимает, что происходит в последние пару недель между ним и этими двумя парнями, но его всё устраивает. Более того: в эту секунду он ощущает на плече горячее дыхание Нила и чувствует себя непривычно спокойным. Чувствует себя в безопасности.