Ангелок

— Дазай, — голос Чуи чуть звенел в тишине спальни. Лежащий на футоне юноша даже не вздрогнул, апатично моргнув, и продолжил буравить стену взглядом. — Давай, тебе надо поесть, — будто в подтверждение этих слов керамическая тарелка с тихим стуком коснулась низкого столика. — Ты четвертый день не евши, а про то, сколько ты не спал я и говорить не хочу… — в надрывном шёпоте без труда угадывалось волнение.       Шатен, не шевелясь, молчал. Складывалось впечатление, что он даже не слышал слов Накахары, ему было все равно.       Четыре дня. Ровно столько он практически не поднимался с постели, не ел и толком даже не пил. Четыре дня безвольного существования в горизонтальном положении. Около шести суток Осаму не спал, и порядка трёх — не мылся.       Два дня назад Ацуши во время очередной стычки с мафией, где посчастливилось оказаться и Чуе, вскользь упомянул о состоянии наставника. Разумеется, Накахара не мог не вздрогнуть, вспоминая все те разы, когда у Дазая уже случалось подобное обострение. Всякий раз его едва успевали откачивать, ведь всякий раз приступы заканчивались попытками самоубийства. И это были вовсе не те шутливые дазаевские закидоны, к которым все привыкли, это были немые крики и мольбы о помощи, знаки отчаяния неполноценного человека.       Отпросившись у начальства в лице Мори, Чуя в тот же день вломился в квартиру Осаму и уже двое суток не покидал его, всеми силами пытаясь заставить хотя бы умыться или поесть.       Что удивительно, Накахара, встречая апатичное сопротивление парня, не злился, лишь беспомощно мычал, кусая губы и жмурясь от непрошеных слёз, и, переведя дыхание, вновь пытался привести в чувства худощавое тело.       Смотреть на Дазая было просто больно. Тощий, ещё более тощий, чем обычно, бледный, со впалыми, посеревшими щеками, темными кругами под глазами, потрескавщимися и бесцветными губами, изнеможденный и уставший. — Хотя бы чуть-чуть, Осаму, — соленые капли скатились по щекам Чуи, срываясь с подбородка и разбиваясь об острые коленки. — Ты же от голоду скопытишься, идиот… — Уходи… — прозвучало глухое, утонувшее в одеяле, одно единственное слово. Но его тихий голос дрогнул, и только это заставило Накахару остаться на месте. — И не подумаю, тупица ты депрессивный. По крайней мере до тех пор, пока ты не встанешь со своей чёртовой постели и не возьмёшь себя в руки! Я… Ты попросил не вызывать скорую, и я согласился. И если не хочешь, чтобы я передумал, жри этот грёбаный мисо! — с трудом приподнявшись на локте, Осаму повернулся, присаживаясь, и послушно принял в руки тарелку и палочки. Чуя удивлённо моргнул, не веря, что угроза подействовала.       Комнату наполнил стук палочек о керамику. Рыжий молча смотрел за тем, как нехотя Дазай поглощает суп, не отрывая взгляда карих глаз от его поверхности. Не съел даже половины, но это уже было прогрессом.       Отставив полупустую тарелку обратно, шатен снова лег, но теперь уже лицом к своему «сиделке». В темных глазах плескалась усталость, почти животная тоска. Бесцветные губы изломились в горькой усмешке. — Какой же ты… Хороший, Чуя, — выдохнул вдруг он, прикрывая веки. — Почему ты все ещё не послал меня, почему сидишь со мной, заботишься? Я совсем тебя не заслуживаю. — Прекрати, иначе я заклею тебе рот, — нахмурился парень, сводя к переносице рыжие брови. — Дурак.       Его ладонь коснулась сероватой щеки, нежно поглаживая кончиками пальцев по очерченной тенью скуле. Осаму молчал, прикрыв глаза и наслаждаясь ненавязчивой лаской, поддаваясь навстречу прикосновению. — Ляжешь со мной? — тихо шепнул он, обхватывая ладошку Чуи своей, прижимаясь к ней. — Только если ты поспишь, — фыркнул рыжий, опускаясь на футон коленями. Дазай неопределенно пожал плечами в ответ, чуть отодвигаясь к стене, позволяя худому тельцу примоститься под теплым боком. Длинные руки, обмотанные бинтами, осторожно обхватили точеную талию, притягивая ближе. — Спи, Осаму, — выдохнул Накахара, нежно пальцами касаясь костяшек чужой кисти там, где она покоилась на его животе. Теплое дыхание щекотало и грело загривок, отчего вдоль позвонков пробегала мелкая дрожь. Это было приятно. И очень уютно. — Спасибо, Чуя, — одними губами прошептал он в ответ, коротко прижимаясь поцелуем к выступающему позвонку в основании шеи. От короткого прикосновения мафиози вздрогнул, прикрывая глаза и прикусывая внутреннюю сторону щеки. Хотелось развернуться и поцеловать по-настоящему, и в тоже время хотелось провалиться под землю от смущения. — И прости, что я такой… — Замолкни, — шипит рыжий, поворачиваясь к парню лицом, зная заранее, что скажет его бывший напарник. В такие моменты Дазай всегда чрезмерно строг к себе, не скупится на грубости и уничижительные слова по отношению к своей персоне, да и в целом ясно выражает то, как себя ненавидит, и слушать это Чуе больно. — Прекрати говорить о себе такие ужасные вещи. Серьезно, прекрати. Ты не плохой человек. Ты не монстр. Да, ты делал ужасные вещи, но все мы… Все мы ошибались, мы выживали, порой принимая бесчеловечные решения. Это не значит, что ты недостоин жить… И я… Мне больно слышать, как ты поливаешь себя дерьмом. Хоть порой ты и ведёшь себя, как мудак, но… Ты всегда был рядом со мной, когда я нуждался в этом, ты убеждал меня в моей человечности, когда я раз за разом разочаровался в себе. Ты спасал меня, отмывал от крови, ты… Ты ведь даже не понимаешь, насколько ты дорог мне, да? — он ненадолго замолк, сжимая пальцами чужие забинтованные плечи, а после, вздохнув, продолжил. — Отвечая на твой вопрос, я никогда не оставлю тебя. Ни в таком состоянии, уж точно. И да, я порой жутко зол на тебя, порой ненавижу за все твои проделки, за твой тяжёлый характер и отстойное чувство юмора, но, Осаму… Я никогда не оставлю тебя. Никогда, потому что ты очень мне дорог.       Когда Чуя замолк, концентрируя все свое внимание на лице напротив, то с удивлением обнаружил, какой эффект произвели его слова…

Дазай едва не плакал…

      Его глаза влажно блестели, отливая жидким золотом, и одна соленая капля стекла по виску, теряясь в волосах и подушке.       Чуя, ласково касаясь, осторожно стер большим пальцем мокрую дорожку, ладонью накрывая бледную щеку. Шатен молчал, наслаждаясь лаской, прокручивая в голове все сказанные ранее слова. Почему-то хотелось верить, что это правда так, что хоть кому-то в этом жёстком мире он правда нужен, важен и дорог, что хоть кто-то ценит его жизнь… И внутри от этого становилось тепло.       Поддавшись вперёд, он легко коснулся губами теплых и бледных губ рыжего. Это не был полноценный поцелуй — лишь лёгкое прикосновение, нежное, полное горечи и трепета, удивительно целомудренное и немного даже детское, невинное. — Люблю, — тихо выдохнул Дазай в чужой рот, тут же отстраняясь и прижимаясь к узкой грудине, пряча лицо, зарываясь носом, обнимая, вдыхая такой родной и знакомый запах.       Накахара так и замер, удивлённо хлопая ресницами. Бледные его щеки зарделись, лицо потеплело, а на губах до сих пор чувствовалось опаляющее дыхание. Сердце гулко стучало в груди, разгоняя бушующую кровь. Руки неловко опустились на чужие плечи, приобнимая, играясь с короткими волосами на загривке. — Я тебя… тоже… — пролепетал в итоге Чуя, щекой касаясь макушки, слушая размеренное сопение свернувшегося под боком юноши. Тот медленно, словно нехотя, засыпал, это чувствовалось по замедляющемуся дыханию, по ударам сердца, что становились размеренней, спокойней, по тому, как расслаблялось худосочное тело. — Я тоже тебя люблю…

***

— Прекрати убегать от меня, слышишь?! Будешь дергаться, в глаза попадет! Агрх… — Чуя с силой сжал угловатое плечо, чуть встряхивая и заставляя замереть на месте, а после осторожно запуская пальцы в мокрые кудри, смывая пену. — Вот так… — Дазай жмурился, фыркая и морщась, ощущая, как мыльная вода стекает по лицу. — Все, теперь ты чистый, — пальцы рыжего аккуратно убрали налипшие на лоб и щеки пряди. Полотенце лежало неподалеку, приготовленное заранее. Можно было дотянуться, не вставая. — У меня теперь во рту привкус шампуня, — скривился Осаму. Накахара, стянув полотенце, неспешно вытер бледное лицо, старательно промакивая глаза, чтобы пена точно не попала. — Нечего было вертеться, как поросёнок на вертеле, — фыркнул Чуя, помогая шатену подняться на ноги. — Сейчас вытрешься, оденешься, и есть. Я приготовил удон с крабом и кимчи. — Я упоминал, что люблю тебя? — неожиданно серьезно протянул Дазай, перехватывая взгляд голубых глаз. — Да… — Тогда повторю ещё раз — я люблю тебя, — Чуя, выбирая, что приготовить, явно не на такую реакцию рассчитывал. Нет, конечно, он знал, что Осаму любит крабов, и, разумеется, выбор блюда был нацелен именно на то, чтобы порадовать бывшего напарника, но… Вот уж точно не признаний в любви он ждал в ответ на простое внимание… До сих пор в дрожь бросает от того, как легко он говорит это… Правда любит? — Я… — щеки предательски потеплели. — Я тоже тебя люблю. А теперь иди одевайся, простынешь ещё…       Дазай, сам красный, как варёный рак, кивнул, удивительно молча, и вышел в спальню. Моток из бинтов, что стянул с него Накахара перед тем, как запихать в ванну, валялся на полу бесформенной белой кучей.       Теплый халат, непонятно откуда взявшийся в шкафу шатена, мягкой тяжестью охватил плечи. Сильно не затягивая пояс, Осаму одернул полы, поправляя, чтобы не задирался, и, следуя инструкциям, пошел на кухню, где его уже ждал сытный обед.       Уснув вчера вечером в нежных и таких надёжных объятиях Чуи, он проспал почти пятнадцать часов. В буйной кудрявой голове до сих пор отдавались эхом сказанные слова и собственное признание… Оно казалось таким естественным и правильным… Дазай просто не знал, как ещё выразить всю ту благодарность, что он испытывал к своему рыжему карлику. Единственный, кто, несмотря на все закидоны и подколы, все издёвки и обидные шутки, оставался рядом, подставляя надёжное плечо, единственный, кто искренне переживал и заботился, и продолжает это делать, будто забыв о предательстве и обиде… Осаму прекрасно понимает, что не заслуживает такого человека, как Накахара Чуя. Не его, испорченного и прогнившего, должен любить этот замечательный рыжеволосый ангел с голубыми, как чистое весеннее небо глазами, не о нем он должен заботиться, не его окружать лаской и нежностью.       Палочки тихо стучали о дно тарелки. Чуя сидел напротив, внимательно наблюдая за тем, как Дазай методично поглощает его кулинарное творение. На белом и измождённом, но уже не таком осунувшемся лице остались капли бульона от лапши, волосы, все ещё мокрые, непослушными волнами спадали на лоб, прилипая к коже. — Вкусно? — вытирая с уголка чужих губ жирные капли, тихо поинтересовался Чуя. Шатен, несмотря на свое состояние, ел вроде даже с аппетитом, и почти прикончил все содержимое тарелки. Что ж, это правда прогресс… — Да, спасибо… За все спасибо… Не знаю даже, как отблагодарить, — невесело усмехнулся Дазай, потупив взгляд. Накахара качнул головой. — Просто не пытайся убить себя, Осаму, — серьезно попросил он. — Пожалуйста… Это будет лучше любой благодарности. Ладно? — Я постараюсь, — честно кивнул он. — Спасибо… — длинные пальцы перехватили запястье игравшей с влажными кудряшками руки, легонько сжимая. — Что такое? — Хочу тебя обнять, не стоит? — Нет, просто… — Накахара, повинуясь движению шатена, подошёл ближе, опускаясь на колени. Бледные щеки рыжика зарделись. Стараясь скрыть румянец челкой, он опустил голову, утыкаясь в острое плечо, прикрывая глаза и вдыхая ненавязчивый аромат геля для душа и шампуня. — Это так непривычно… Не то чтобы я был против… Но… — Тебя это ни к чему не обязывает, Чуя… Я знаю, что я далеко не тот человек, с которым тебе будет хорошо… Если хочешь, я прекращу… Просто… — Просто сейчас тебе это нужно, да? — голубые глаза несмело встретились взглядом с коньячными, а подушечки пальцев осторожно огладили линию челюсти. — Мне хорошо с тобой, Осаму. Чувство юмора у тебя, конечно, отстойное, но… Это то, что я готов терпеть, если это гарантирует, что ты будешь жив и здоров… — Можно я умру за тебя? — утыкаясь в точеную шею, проскулил Дазай. Чуя, по началу опешив, несильно стукнул его по плечу. — Придурок, я тут тебя жить уговариваю, вообще-то! — хотя подобное признание и заставило щеки главы исполкома предательски побагроветь. А казалось, краснеть ещё сильнее ему было уже некуда.       Детектив оставлял легкие поцелуи на чувствительной коже чужого горла, ластился, прижимаясь к тёплому телу, жался и всем своим видом напоминал продрогшего котенка. — Какой же ты всё-таки… Уф… — Накахара зарылся пальцами в темные волосы, чуть подсохшие сверху, аккуратно массируя кожу головы. Казалось, ещё чуть-чуть и Дазай замурчит, точно как котик. — Тебе лучше? — Да… — Голова болит? Может спать хочется? — Давай просто посидим вот так? Ты такой уютный… — Осаму, мне ещё убраться нужно, да и самому бы в душ сгонять не мешало, — осторожно отстраняясь, протянул Чуя. Ему самому не хотелось оставлять парня, но квартира шатена постепенно превращалась в гадюшник. — Ладно… — недовольно буркнул кареглазый, выпуская юношу из кольца своих рук, но, задумавшись о чем-то, так и застыл. — А тебе не прилетит? Ты уже давно тут, со мной сидишь… — Мори дал мне отгул, чтобы откачать тебя. Сказал, что могу вернуться, как буду уверен, что ты себя не прикончишь, — потрепав напоследок Дазая за волосы и ласково клюнув в лоб, протянул Чуя, вставая. — Он считает, у меня больше шансов привести тебя в чувство, чем у санитаров неотложной помощи, и, честно говоря, я с ним согласен. — Какой же Чуя всё-таки замечательный, — промурлыкал Осаму, складывая руки и голову на стол и зевая. — Иди полежи, я быстро приберусь, ополоснусь и приду, ладно? — Угу… — Дазай спорить не стал — послушно потопал в спальню и завалился на футон, обнимая одеяло. Не прошло и десяти минут, как он вновь задремал.       Чуя, поведя влажную уборку и перемыв немногочисленную, но уже покрывшуюся не только остатками еды и жиром, но и пылью, посуду, закинул стирку и, достав чистое сухое полотенце, отправился в недавно покинутую ванную, кинув в корзину с бельем и свою, уже не свежую, одежду. Правда он немного не подумал о том, во что одеться после спешного душа — не ходить же в полотенце, право слово! Будить Осаму ему не хотелось — так сладко сопел юноша, но и брать вещи без спросу?..       Осторожно опустившись на колени рядом со спящим, придерживая на бедрах полотенце, Накахара аккуратно растолкал шатена. — Прости, что разбудил, но… Я возьму у тебя что-нибудь? Мои вещи в стирке. — шепотом спросил он. — А… Да, конечно, можешь взять из шкафа, там полно футболок… Они достаточно длинные, чтобы, ну… Ты понял, — зевая через слово, протянул Дазай, а после вновь уткнулся носом в подушку, откатившись к стене. Рыжик не стал спорить, послушно подошёл к шкафу и отрыл какую-то майку. Обычная, кирпично-красная, из мягкой, но довольно плотной ткани, она действительно скрывала все, что нужно, опускаясь почти до середины бедер, но то и дело норовила соскользнуть с плеча. От нее пахло шатеном, и Чуя бы соврал, сказав, что ему не нравится ходить в одежде этого мумифицированного, что сейчас, к слову, был совершенно разбинтован, отчего шрамы самой разной давности были хорошо видны из-под одежды.       Оставив полотенце на столе, Чуя, осторожно, чтобы не потревожить, лег рядом с Дазаем, обнимая его под руками и прижимаясь щекой к спине между лопаток. Теплый… — Чу-уя… Теперь у тебя тактильный голод? — хрипло и тихо протянул Осаму, переворачиваясь к рыжему лицом. — Иди сюда, лисенок… — Не называй меня так, — беззлобно буркнул в ответ он, придвигаясь вплотную и заваливаясь парню на грудь. Так удобнее, правда… А ещё слышен стук сердца… — А как ты хочешь, чтобы я тебя называл? Солнышко? Котенок? Или может вернуться к классике — Слизняк? — к Дазаю вернулась его привычная шутливая манера, и только осознание этого не давало Накахаре вспылить. «Ему сейчас это нужно,» — повторял про себя рыжий, успокаиваясь. — Прочему ты не можешь просто звать меня по имени, как и прежде? — как можно спокойнее спросил Чуя после недолгого молчания. — Просто по имени? Это банально и не передаёт в полной мере все то, что я к тебе испытываю! — серьезно заявил детектив. — Если я буду называть тебя «Милый», «Любимый» или что-то в этом духе, ты пропишешь мне с кулака в печень… — продолжил рассуждать он. — За «Цветочек» я точно лишусь пары зубов, а «Зайка» — это просто тривиально и скучно… Одуванчик? Можно… Ангел? Да, вот последнее точно подходит! — щелчок пальцами. — Я буду звать тебя Ангелок! — Хорошо, — не стал спорить Чуя, решив, что Дазай успокоится и просто забудет об этом позже. — А ты? — А что я? — Придумай и мне какое-нибудь прозвище, пожалуйста, — когда Осаму строит щенячьи глазки, ему трудно, очень трудно отказывать. Понимая, что изначально не стоило потворствовать этому разговору, мафиози вздохнул, прикрывая глаза. — Как насчёт «Дорогой»? — предложил он приглушённым из-за груди шатена голосом. — Слишком пафосно. — «Милый»? — Банально… — «Котенок»? — Нет, это через чур приторно… — парень даже скривился, демонстрируя недовольство. — Хм… Как насчёт… «Оленёнок»? — О! Это так мило, Чу-у-уя! — пролепетал Дазай, касаясь губами рыжей макушки. — Какой же ты замечательный и ласковый… — Да прекрати, боже… — неистово краснея, рыкнул Накахара, стараясь спрятать багряно-алое лицо на чужой груди. — Какой невинный Ангелок мне достался, — судя по голосу, шатен мягко улыбался, пальцами перебирая тусклые огненные пряди. — Такой робкий, когда не злится, такой… Чуя, у меня даже слов нет, чтобы описать тебя! — Вот и молчи значит, — приглушённо из-за складок халата, в которые он зарылся носом, пролепетал мафиози. — Молчать?.. Хорошо, тогда… Поцелуй меня, и я заткнусь! Буду нем, как рыба, пока твои губы будут мешать мне говорить, — шире и наглее улыбнулся Дазай.       Поднявшись на локтях, Чуя, хмурясь и недовольно пыхтя, ткнулся губами в чужую усмешку, целуя чуть грубее и сильнее, чем, вероятно, планировал. Осаму тихо заскулил сквозь поцелуй, шумно выдыхая через нос, обнимая парня и прижимаясь ближе. Его пальцы зарылись в рыжие волосы, слегка надавливая на затылок. Мокрый юркий язык скользнул в рот, размыкая зубы. Два тихих стона слились в один, дыхание участилось, как и биение сердец. Первый настоящий поцелуй… Кто же знал, что он случится вот так?.. Да и кому вообще нужны антидепрессанты, если есть такой рыжеволосый ангел, способный излечить любые душевные травмы прикосновениями губ?! — Ты тоже очень дорог мне, Чуя, — выдохнул сквозь поцелуй шатен, прежде чем, чмокнув напоследок, мягко отстранить парня от себя. — Осаму… — рыжая макушка прижалась к подбородку, когда Накахара вместо того, чтобы завалиться на футон рядом, рухнул на бывшего напарника, обвивая того всеми конечностями, словно хотел врасти в него и стать единым целым. — Я люблю тебя, придурок ты бинтованный… — И я, Ангелок…       Так они и лежали, пока не уснули. Причем, трудно сказать, кого первым забрал в свое царство Морфей. Соловые коньячного цвета глаза бесцельно любовались обманчиво хрупкой и миниатюрной фигуркой, доверительно распластавшейся на худом тебе, а не менее сонные голубые — точили взглядом одну точку на одеяле, там где складка ткани походила на Фудзияму. Вскоре веки обоих парней стали тяжелеть, напряжение дня — сваливаться с плеч, дыхание выровнялось, и юноши погрузились в глубокий и спокойный сон.