flawless

Влюблённость — горький привкус от сладкого пирога; неприятно оседающий на языке запах нестабильности и холодной привязанности-надежности, замена дома, которого у него никогда не было. Мимолётные улыбки и слова, тотчас вылетающие из памяти, как назло сильно ранили душу, впивались осколками в подсознании, укрепляли одну-единственную мысль о собственной ненадёжности. Избегания. Хуа Чэн не был человеком, который легко влюбляется. Он вообще предпочитал обходить такие моменты стороной — ему вовсе не нужны эти якори, затягивающие на самое-самое дно и чужих чувств тоже, ему бы безопасность и уверенность в завтрашнем дне — то, чего у него никогда не было. Но Се Лянь не такой. Се Лянь ведёт себя так, будто между ними есть что-то, кроме одной совместной ночи в клубе — глупой выдумки для студентов и сближения коллектива. Се Лянь вежлив и улыбчив, он так со всеми, и от этого Хуа Чэну хорошо-плохо, ему бы в одну крайность броситься, а не размышлять, не было ли лучше вообще не встречаться? Ревновать к незнакомцам — плохо, нашептывает разум, но он запивает очередной стакан и почти смело приглашает Се Ляня на танец, в абсолютную шутку, раз уж девушки их факультетов так заняты собой и не озабочены играющем на фоне вальсом, а внутри всё неприятно застывает, словно жизнь вот-вот одним отказом закончится. Но Се Лянь не отказывает, и Хуа Чэн решительно не знает, что ими обоими движет. Никто из них не эксперт в танцах: «осторожнее, Хуа-сюн, я же и ноги тебе отдавить могу» и хитрая, лисья заученная улыбка: «попробуй». Остаток вечера они проводят в непосредственной близости друг с другом, и тех, кто пытается этой идиллии помешать, Хуа Чэн провожает не самым добродушным взглядом: у него один глаз, но видит он замечательно. В отличие от некоторых. В конце-концов в помещении становится душно, слишком душно, чтобы находиться в нём, или же это просто уловка сбежать от посторонних глаз — и они сбегают, потому что Се Ляня, по всему, ничто там не держит. — Это странно, да? — шумно выдыхает он, облокачиваясь о белоснежное набережной. Снизу приятным звуком разливаются чёрные воды очередного водоёма, которым Хуа Чэн за время их экспедиции потерял счёт, но море волнуют абсолютно иные вещи, чем их, — что я здесь, с тобой, и тебе нужно всего несколько движений, чтобы сбросить меня в эти воды. В Се Ляне определённо есть доля навязчивых мыслей, потому что он точно последний человек, которого Хуа Чэн желал бы столкнуть, единственный, к которому смог бы прикоснуться без зазрения совести. — Что ты, гэгэ, — в свете ночи тяжело различать лицо, и он этому впервые рад — знает, что бледно-белая окраска не сравнится ни с каким романтизируемым лёгким румянцем и на щеках, — если у меня будет возможность кого-то скинуть, этим человеком точно окажешься не ты. В голосе — непринуждённость, в голове, как всегда — бесконечный хаос. А трогательное, такое откровенное «я бы никогда не...» остаётся на уровне воспоминаний о недосказанном. — Спасибо, — голос Се Ляня будто ломается; Хуа Чэн подобрал бы синонимом звук бьющегося хрусталя, но слишком хорошо знает, как разбиваются столт хрупкие вещи, и это лишь создаёт звон в ушах. — Мы можем не возвращаться к ним, — более уверенно произносит; по-своему прищуривает единственный глаз, но Се Лянь всегда смотрит сквозь его лица, — если ты не хочешь. — Мы? — перенимает правила игры. — Мне нечего там делать в одиночестве, — Хуа Чэн усмехается: несуществующая, но такая злободневная причина, — никто не верит в то, что я согласился на поездку лишь потому что мне интересно, и это вовсе не значит, что я хочу со всеми сближаться. Один человек, конечно, не спасение и никогда не был. Одинокими в толпе проще быть вдвоём? Есть ли в этом смысл? Он просто хочет дольше провести с ним время? Существует ли феномен родственных душ? — Это был неплохой шанс всем сблизиться, — задумчиво произносит Се Лянь, — пока кто-то не принёс алкоголь и не включил музыку. Хуа Чэн улыбается, молча соглашаясь: где-то глубоко внутри он даже немного благодарен тому, кто принёс алкоголь и эти дурацкие пластинки, которые к их уходу пустили по третьему кругу, лишь за эту возможность. Спускаться вниз в кромешной темноте было не самым верным решением. В его искаженном зрении темнота умножена в два раза, и неровные ступени под ногами грозят падением, пока Се Лянь не перехватывает чужую руку, держа так крепко, что Хуа Чэн невольно думает, от чего он потеряет сознание быстрее: от выпитого по неосторожности ненадежного напитка или от этого жеста. А может, это уже какая-то форма мазохизма — когда Се Лянь разжимает ладонь, ему становится физически тяжелее. — Так, значит, с глазом — не образ? — неловко шутит он, — извини, я бы не подумал... Что всё действительно так. Хуа Чэн легко пожимает плечами. — Спустя десять лет всё становится образом. Не худшее, что могло произойти. Недостаточно достойная вещь, чтобы говорить о ней здесь. Под ногами — подобие асфальта, смытого периодическими волнами, но море, озеро, что это — огромные чёрные воды, в которые они смотрят — хрустит засохший лист, издавая искуственный звук, от неожиданности заставляющий обернуться. Их отражения бесконечно колеблются, хотя нет ни сильного ветра, ни волн, луна — не самый надёжный источник освещения, но почему-то вдвоём, в этой ненадёжности, они настоящие: ни одно зеркало не потянет сравнения. — Тебе точно нормально идти? — голос Се Ляня обладает слишкои целительным воздействием для избегания нарастающего потока мыслей, — я сам многое не вижу здесь. Лучше держись за меня. — Точно не хочешь потеряться там, дальше? — Хуа Чэн заранее знает ответ, знает, но всё равно больно, — хотя, полагаю, обратно мы не доберемся, и им придётся продолжить без нас. Какая жалость, — ему, безусловно, ничуть не жаль. Дальше слабо виднеется какой-то кленовый лес, ярко-жёлтый, больной этой осенней лихорадкой, и даже там они бы не нашли достаточно места. Для себя, друг для друга. Хуа Чэн не умеет привязываться. Се Лянь отвечает ему извиняющейся улыбкой. — Лучше пойдём обратно. После недолгого сопротивления Хуа Чэн всё-таки берётся за его локоть: в сумраке ночи его один-единственный глаз не справится. Руки у Се Ляня всё равно согревающе тёплые, как и он сам, только глаза выдают некоторую холодность, заставляя лишь гадать об её природе. В лучших традициях и законах жанра им следовало бы сейчас поцеловаться, выдать романтическую чепуху, японские, кажется, методы игры — «луна правда красивая?». Вот только их луну закрывает какая-то туча, а Хуа Чэну не нужны другие доказательства, впервые в этой жизни кому-то абсолютно доверяя и за кем-то без оглядки следуя. В конце-концов, это всегда срабатывало.