Мне так жаль

      Если и были слова, которые мгновенно превращали Шэнь Цинцю, в каком бы благодушном настроении он ни пребывал, в плюющуюся огнём и ядом кобраросомаху, то это извинения и сожаления. Не было под небом ничего бесполезнее фразы «Мне так жаль». Но некий благостный идиот с завидным упорством бормотал их при каждом удобном и не очень случае. Жаль ему, понимаете ли.       Однажды Шэнь Цинцю потребует у этого предателя отказаться от поста и привилегий в доказательство. Останавливает лишь понимание, что даже после такого великодушный и честнейший Юэ Цинъюань не перестанет нести чушь. К тоненькому голоску, робко намекающему, что дури в высокопоставленной голове вполне может хватить и на такой шаг, если Сяо-Цзю потребует достаточно решительно, Цинцю старательно не прислушивался. Хватит с него надежд и иллюзий.       Да даже варвар с Байчжаня раздражал меньше — хотя бы потому, что скорее откусил бы себе язык, чем завязал его в слово «жаль». Лю Цингэ был неспособен ни о чём сожалеть. В его примитивном мозгу просто не поместилась бы само понятие. А бесил он этого Шэня совсем по другим причинам. И пусть говорят что хотят, но всё же гораздо меньше, чем потакающий каждому слову глава.       И зверёныш, чтобы он о себе ни думал, не занимал своего учителя и на сотую долю того, что отхапал себе подлый глава. Ни дрожащие на длинных ресницах слёзы, ни попытки подольстись, ни вздохи о «лучшей в мире маме» не бесили так, как слова «мне так жаль». Мелкое ничтожество каким-то образом это чуяло и в своих бесконечных извинениях никогда не произносило запретных слов. Впрочем, более искренними извинения не стали, поэтому Шэнь никогда не оставлял без внимания ритуальную фразу: «Этот ученик виноват! Накажите, учитель!»       Но если и варвара, и зверёныша можно было успешно послать далеко и надолго, хоть и по разным адресам, то с благостным идиотом дела обстояли иначе. Попробуй, скажи главе убираться на свой пик или отправь его за дровами. Поэтому Шэнь Цинцю в совершенстве овладел искусством находить предлоги для стратегического отступления. До следующего раза…       Как правило, Юэ Цинъюань вынуждено соглашался — но неизвестно, какая в этот раз вожжа ему под хвост попала, из-за чего теперь он, не убирая с лица свою раздражающую благостную улыбочку, увязался за этим Шэнем. У Цинцю уже заканчивались яд и ярость, у правого виска предупредительно вкручивался в череп буравчик, предупреждая о приступе апатии, а глава всё также с приклеенной улыбочкой топтался сзади. Как же надоел! И Цинцю сорвался. Он сам не понял, как в безлюдье бамбуковой рощи кинулся на предателя и вонзил ногти в ненавистное лицо, задевая левый глаз. Кровь брызнула в лицо, отрезвляя обжигающе горячими каплями. В глазах Юэ Цинъюаня не было ни удивления, ни гнева (даже в том, с лопнувшим от удара сосудом), а только странное облегчение и что-то, до ужаса напоминающее благодарность.       Цинцю отшатывается назад, безуспешно пытается вытереть кровавые капли окровавленными же руками, когда сильные пальцы сжимаются вокруг его запястья и вытирают алые потёки белоснежным платком. У Цинцю дрожат губы, и он не может взглянуть на располосованное лицо. Губы дрожат всё сильнее, пока с них не падает:       — Мне так жаль…       Шэнь Цинцю ненавидит эту фразу.