freshly dug grave

Протянуть руки, цепляясь за очередной камень, грубо втиснутый среди циклопической кладки Подземного города. И еще. И снова. Ладони испещрены мозолями, когти стерты, но стремление выбраться — сильнее. Вверх. Отсюда. Дальше. Разум давно перестал подчиняться — жажда затмила его. Кровь и ошметки плоти, мелькающие перед глазами каждый день, не приносили и доли того удовольствия, которое рождалось, когда еще теплая плоть пускала его испещренные царапинами ладони внутрь себя. Мало, мало, мало. Зацепиться из последних сил, вытягивая тело, движущееся только на силе жажды, наверх. Слабое бесконтрольное отродье. На входе стояли часовые, охраняющие тяжелую каменную дверь, открыть которую можно было только двумя способами. Никто не собирался выпускать его так рано из колыбели, никто не озаботился снабдить ключом. Выбор был невелик. Тьма всегда была его помощницей. Она — и кинжал, созданный собственными руками. Время, что не было потрачено на разрушение, он уделял созданию. Часовые пали, один за другим. Кинжал со звоном ударился о каменный пол. Даже стертые когти были достаточно остры, чтобы разорвать плоть. Ладонь нащупывала знакомое тепло. Кровь. Снова на его руках. Но впервые — потому что он так захотел. Это было совсем не так, как когда сектанты приводили очередных несчастных, не так, как когда ритуал требовал отточенных движений, и лишь после он мог впитать крупицы чужой боли. Впервые это был кто-то, кто заслуживал такой смерти. И кто ее совершенно не ждал. Язык на пробу касался скопившейся в ладони крови. Страх — всего секунды, но внутренности пропитались им. Вкус угасающей жизни. Жажда была удовлетворена. Этого хватит на большее время, чем обычно. Он чувствовал себя опьяненным, хоть и не знал — каково это. Но задерживаться над остывающими телами не стоило — его ждал путь дальше. Даже найдя способ утолить жажду убийства в пределах Подземного города, он должен был узнать, что лежит за этими руинами. На случай, если в следующий раз на его пути не окажется часовых. Учитывая, что скоро сектанты снова начнут сновать между Храмом и Поверхностью, для следующего раза ему придется искать других жертв с очень большой вероятностью. По крайней мере, никто больше не позволит часовым оказаться на таком видном месте. Окровавленная ладонь коснулась двери, изображая знак, отпечатанный на подкорке мозга. Тяжелый камень двинулся, затерся о стены, а затем — проход открылся. Он потащил второго часового, еще не выпотрошенного, за собой. Это был его ключ обратно. Здесь было шумно. Странное хлюпанье, шипение, вода, бьющаяся о стены труб. Звуки окружили его. Место было преотвратительнейшее. И вместе с тем — живое. Стоило узнать, что тут можно найти. *** Астарион шел привычным путем — он привык к этим катакомбам, привык к их серости и духоте, привык к собственной ничтожности, из-за которой вынужден был вечер за вечером ползти через них к очередной таверне или кабаку, чтобы выманить новую жертву для Касадора. Издалека послышался плеск: слишком тяжелое для мефита, но вполне себе — для существа вроде человека. Может, Астариону и не придется тратить еще один вечер своей жизни, если он притащит Касадору какого-нибудь преступника, прячущегося здесь от правосудия. Или наемника, который с удовольствием пойдет за ним, если Астарион предложит хорошую сделку. Не важно. Хоть кого-то, если ему не придется снова оказаться на простынях будуара. Он двинулся на звук. Плеск повторился: кажется, неизвестный поднялся и тут же снова оказался в воде. Астарион выглянул из-за угла, готовый предстать чужим добрым спасителем. Или смываться отсюда побыстрее — в конце концов, не каждый сунется сюда, в самые недры города. В воде сидело существо гуманоидного вида. Астарион не мог понять, что перед ним предстало: человек? Дроу? Тифлинг? Растрепанные намокшие волосы, создающие почти гнездо на голове, и посеревшая кожа, в темноте катакомб отливающая зеленым (или это просто гитьянки?), не давали составить четкого впечатления. Единственное, что он мог сказать: существо выглядело крайне недовольно. Но, будто, достаточно неопасно. И все же стоило вести себя осторожно. Астарион аккуратно сделал пару шагов вперед. — Нужна рука помощи? — громко произнес он, стоя на безопасном расстоянии. Существо посмотрело на него, хотя, скорее, вперилось своим взглядом, внимательно изучая. Глазницы были залиты тьмой, и даже яркая радужка с трудом проклевывалась через черноту. Что-то с ним явно было не так. Вероятно, не стоило пытаться увести его к Касадору. Конечно, лучше бы ему было тут же отправиться на поиски другой жертвы, туда, где он привык вести свою охоту. Но теперь Астариону было интересно. Что за существа водятся здесь наравне с вампирскими отродьями? — Я увяз, — прохрипело существо. Кажется, это значило «нужна». Астарион медленно подошел к нему, чтобы не поскользнуться и не угодить в ту же западню. Еще бы, чужие сапоги, которые, к слову, были явно не по размеру, увязли в трясине, что оплетала дно широкого ручья. Вестимо, это осталось от очередного мефита. — Конец твоим сапогам, — кивнул на них Астарион. — Они, вроде как, намертво. Стоило избегать подобных… мест. Или иметь привычку смотреть под ноги. Только сейчас он заметил, что чужие волосы были покрыты не только водой. Часть из них, самая близкая к лицу, слиплась, окрасившись в алый. Кровь. Уже засохшая, не новая, но кровь. Это существо явно кого-то сожрало, и стоило надеяться, что это был не один из его братьев и сестер, потому что тогда Астариону тоже стоило беспокоиться. — Я запомню. А сапоги… Черт с ними. Я стащил их у часового, а ему они точно больше не нужны. Часовой. Какой к черту часовой в катакомбах? Или он настолько не боится, что может себе позволить убить часовых из Нижнего города? — Хорошо. — Задумчиво хмыкнул Астарион, а затем все же протянул руку незнакомцу. В ответ за нее схватились когтистые пальцы. Хватка была не из слабых, но не стоило подавать виду, что ему неприятно. Хоть существо и было явно удовлетворено своей прошлой охотой, не стоило провоцировать его. Незнакомец поднялся, выпутываясь из сапог. На лице расцвел кривенький оскал. Кажется, он пытался улыбнуться Астариону. Острые клыки заметно выделялись, но в остальном — это не было улыбкой вампира. Ни высшего, ни отродья. — Ты охотишься тут? — праздно спросил Астарион. Существо задумалось, а затем кивнуло. — Впервые здесь. Осматриваюсь. Астарион приоткрыл рот, не зная, что ответить. Нельзя же спросить так в лоб? — Ты знаешь эти места лучше меня, не так ли? — незнакомец, кажется, тоже был крайне любопытным. И менее тактичным, хотя, судя по его внешнему виду, он был из тех, кому прощали отсутствие такта. Астарион кивнул. Он не собирался выделяться. — Я вижу. Ты тоже охотишься. Не так, как я, но тоже, — тут же понял он. Мурашки пошли по коже. Астарион не был уверен, почему, но что-то заставляло его трепетать перед странным незнакомцем. Тот видел его насквозь, и это было… Непривычно. Астарион не был тем, кто рвался изо всех сил показать себя настоящего, наоборот, маскировка была одним из лучших его умений. Но незнакомцу было плевать на это, как и на тактичность в собственных словах. — Я благодарен за помощь. Уверен, мы еще встретимся. А пока — у каждого из нас есть свои дела. — Он двинулся вперед, шлепая по холодному камню босыми ногами. Астарион смотрел на чужую удаляющуюся спину, пока не осознал сказанное. Еще встретимся? *** Когда Астарион в очередной раз спускается в катакомбы — теперь не для того, чтобы искать жертву, его хозяин был на время доволен, а сам он долго находиться в этом замке не мог — в нос ударяет металлический запах. Он вспоминает: незнакомец, когти, клыки, кровь на волосах. Кажется, с той встречи минуло как минимум пару месяцев. Астарион знал: что-то точно происходит в этих катакомбах, они всегда существовали не для самых праведных людей, но в этот раз все было серьезнее. Он пару раз наблюдал за пытками, что устраивали наемники Зентарим, и перевозом грузов гильдейцами, но все это было само собой разумеющимся, привычным. Каждый убитый, каждое тело, разлагающееся в сточных канавах — дань обстоятельствам, вынужденная мера. Никто не спускался сюда ради убийства как самоцели. Или до этого они просто успешно это скрывали. Он снова не может отказать себе в любопытстве. Идти приходится недолго, и он почти чувствует разочарование, когда оказывается у скрипучих дверей, ведущих в одно из временных прибежищ наемников. И все же он заглядывает туда в надежде, что его глупый интерес оправдается. Сначала его встречает тьма. Все факелы затушены, и единственное, что он может понять — тут была бойня. Глаза постепенно привыкают, эльфийская сущность не подводит, и сначала он видит распластанные по земле тела, а затем. Существо. Уже не незнакомца. Он обессилен, изранен, но жив — в отличие от всех, кто его окружает. Ладони рыскают по чужой развороченной грудной клетке, Астарион слышит хлюпанье. Существо ест. Жадно, пытаясь восстановить хоть немного сил. Астарион смотрит на него завороженно. Как бы он сам хотел также бесстыдно рваться вслед за своей жаждой. Он никогда еще не прикасался к существам, что обладали сознанием. Кровь его самого… Неправильная. Астарион видит его лишь второй раз, но знает, что с ним что-то глубоко не так. Проклятое адово создание. Вестимо, сорвалось с поводка, привязанного в Дьявольской доле. Иначе Астарион объяснить не мог. Чавканье затихает. Он наталкивается на чужой мутный взгляд. Какого черта? Он ничем не выдавал себя, зайдя сюда. Уж за годы такой жизни он научился быть незаметным. — Я чувствую твой голод, — после недолгой игры в гляделки сипит существо, отвечая на немой вопрос. Вероятно, у него сломано несколько ребер, а потому говорить ему еще сложнее, чем в их первую встречу. — Чувствовал еще тогда, но он не был так силен. Если бы Астарион был жив, его щеки покраснели бы. Обычно только Касадор осмеливался указать ему на это, и единственной его целью была насмешка. После этого обычно Астариону приходилось протыкать клыками мерзкие крысиные тушки. Он дергается, собираясь уйти. К черту. Ему хватает одного хозяина, одного существа, что способно заставить его унижаться. Но от него он хотя бы знает, чего ждать. Создание перед ним — непредсказуемо. Оно перебило пятеро Зентарим разом. Астарион очень сомневался, что их схожесть заставит создание пренебречь тем, чтобы свернуть шею ему самому. — Стой, — чуть повышает голос существо. — Я знаю, каково это. Нам обоим хватит. Ты можешь… — он сплевывает кровь. — Угощаться. Глаза Астариона расширяются. У его странного нового знакомого не было никакого повода помогать ему. Да, в прошлую встречу он признал его, не став нападать, как охотника, но… Каждый сам по себе, так ведь? — В чем подвох? — недоверчиво смеется Астарион. — Подождешь, пока я потеряю бдительность, чтобы затем я к ним присоединился? В ответ он слышит сипящий смех. — Ты правильно мыслишь. У тебя нет повода доверять мне. Но я слаб, и мне просто не хватит сил на то, чтобы убить кого-то вроде тебя. Астарион задумывается. Возможно, это его единственный шанс испить человеческой крови. Но… — Почему? Касадор вбивал им в голову: сильный не откажется от того, чтобы избавиться от конкурентов. И Астарион видел: в нем кроется эта неизвестная убийственная сила. Но он — он все делал неправильно. — Ты помог мне. Мне ничего не стоит отплатить за твою помощь. А еще — всегда полезно вести знакомство с вампиром. Астарион понимает: существо думает, что он настоящий вампир. Не какое-то жалкое отродье. Что ж. Этим стоит воспользоваться. Астарион сокращает расстояние между ними, и склоняется над испещренным ранами телом. Он впивается в мягкую, еще теплую плоть. Никогда в жизни ему не было так хорошо. Его разум заполняется сладкой негой, он пьет, пьет, пьет. Он совершенно не умеет пить кровь из человеческих тел, поэтому вскоре его лицо покрывается алыми разводами, а ворот белой рубашки намокает, и если бы он заметил, он бы знал, что она никогда не вернется к своему первоначальному виду. Щеки его розовеют, кончики ушей тоже. Он чувствует — еще немного, и начнет биться сердце. Глоток за глотком — нет, он не вернется к жизни, но он не помнит, чтобы чувствовал себя таким живым хоть раз с момента обращения. Экстаз. Когда последняя капля исчезает на его губах, он оседает на холодный камень, не в силах сдвинуться с места. Чуть отдышавшись, он понимает: все это время за ним наблюдали. — Если продолжишь на меня так пялиться, я решу, что ты все-таки хочешь и меня на тот свет отправить. А мне не очень-то нравится умирать. — Произносит он, ухмыляясь. — Мне нравится твоя жажда. То, как жадно ты пил — это было… — и снова знакомый оскал, в этот раз чуть больше походящий на улыбку. Астарион смеется. Заливисто. Сейчас ему хорошо. — Мое имя Астарион. Думаю, тебе стоит знать, с кем ты хочешь водить знакомство. — Хорошо, — кивают в ответ. — А-ста-ри-он. — Кончик языка совершает два шажка вниз по небу, чтобы на третьем толкнуться о зубы. Астарион чувствует, как его имя пробуют на вкус, перекатывают на языке, смакуют. Не жажда — интерес. И это даже приятно. — Прости, мне нечем представиться. Там, откуда я, меня называют просто… Соблазн. И все же, Астарион уверен: его новый приятель выбрался из самого Ада. — Соблазн. — Соскакивает с языка Астариона, быстро, без единой мысли, правильно. — Любопытно. — И он не врет. Соблазн продолжает скалиться. Астарион готов признать: он не против принимать это за улыбку. *** Пока его сестры сражаются за любовь отца, никто не думает о его отсутствии. Любимая дочь получает Форму Убийцы, пока он занят тем, что точит когти и тренирует изворотливость. Все ее естество несет смерть, он — гонится за неизвестностью, забывая о своем происхождении. Сохраняет чужую хрупкую жизнь, ища своеобразного союза. Его любопытство было здесь не к месту. Никто в Храме не хотел, чтобы он задавал вопросы. Они поняли, что он сбегает из Подземного города, в катакомбы, на охоту. Это было позволительно — никто не заботился о тех, кто пропадает под землей. Но на то, чтобы оказаться снаружи, был наложен запрет. На то, чтобы назвать себя — тоже. Союзы, подобные его, тем более были вне списка дозволенного. «Глупое дитя, ты еще не обрел контроль над собой. Культ не может позволить себе роскоши разбираться с последствиями твоей опрометчивости.» Он знал — они правы. Все, кто до этого преграждал ему путь — в катакомбах ли, в Подземном ли городе — умирали. Все, кроме одного вампира, чья кожа отливала белым даже во тьме ночного зрения. Он назвал себя, утаив вместе с тем место, откуда он пришел. И Астарион не боялся, не следил, не спрашивал. Просто принял это. Их безмолвный союз, имена, произнесенные чужими устами — свидетельство слепой веры в чужое благоразумие. Она окупалась — в каждую краткую встречу их взглядов, когда каждый шел на свою охоту. Лишь город, стоящий над катакомбами, был запретным плодом для Соблазна, но, может, и тут вампир мог сослужить ему хорошую службу. В конце концов, он не собирался никого убивать. Он ждет А–ста–ри–о–на. Его имя еще долго остается сладостью на языке Соблазна после их встречи. Он знает: Астарион вернется, чтобы увидеть его снова, не мельком, но по-настоящему, заглянуть в знакомые глаза, такие красивые в сочетании с алыми всплесками вокруг. Ему не мог не понравится мягкосердечный подарок Соблазна. За месяцы здесь Соблазн изучил все проходы вдоль и поперек. Он видел других вампиров, их было совсем мало, но он следил. Все они стремились в одно место. Соблазн не знал, куда вел проход, но был уверен — ему нельзя там появляться. Их с Астарионом знакомство сек-рет-но. Для места, куда стремился вампир, их союз был так же за-пре-тен. Ожидание неприятно скребло глотку. Голод становился сильнее, утоляемый лишь тем, что оставалось после жертвоприношений. Соблазн мечтал о совместной охоте. *** Астарион появился в катакомбах спустя несколько недель. Вышел из темноты прохода, потирая запястья. Он выглядел уставшим. Соблазн понимал — за время его отсутствия не произошло ничего хорошего. Не стоит тревожить его. Тень была его союзницей — он следовал за Астарионом по пятам. Тот, казалось, не замечал. Соблазн думал: это правильно. Правильно, что он не показался ему на глаза сразу. Пришлось бы объяснять, что он тут делает. Рассказать о слежке. Это было бесчестно — выслеживать Астариона как какую-то добычу. Несдержанности Соблазна стоило оставаться в неизвестности. Астарион двигался медленно. Соблазн знал: он ведет свою охоту снаружи, но город не гремит от известий о смертях, а значит — он аккуратен. Но сегодня — нет. Тот шел, чуть хромая, погруженный в свои мысли, и изредка оглядывался, будто искал что-то. Так — Астарион впереди, Соблазн в тенях, что скрывали его — они добрались до места их прошлой встречи. Астарион коснулся двери, не решаясь ее открыть. Соблазн задержал дыхание и сделал осторожный шаг вперед, сокращая расстояние между ними. Конечно, Астарион услышал его еще до того, как он успел приблизиться. — Я вооружен. — Резко развернулся он, выхватывая кинжал из-за пояса, но тут же его плечи опустились, и Соблазн услышал усталый выдох. — Это ты. Секунды молчания, Астарион замирает, уткнувшись взглядом в пол, Соблазн — не сводя глаз с него самого. — Тебя давно здесь не было, — все же нашел силы озвучить свои мысли Соблазн. Быстрое движение плечами — отвращение. — Я свободен в своих передвижениях. Не обязан мелькать перед тобой. Это был момент, когда Соблазн понял: больше никаких вопросов. Стоило исправить свою глупость. Астарион злился. Соблазн привык к злости без видимого повода, так что с этим вполне можно справиться. Нужно было только понять, как. — Я рад, что ты все же вернулся сюда, — глупая искренность глупого отродья Баала. Работала. — Я тоже, — и он не врал. Злоба в голосе отступала, сменяясь усталостью. — Прости, мне не стоит задерживаться. Меня ждут дела наверху. Сейчас или никогда. Он не знал, когда Астарион снова появится в этих катакомбах, и смогут ли они повторить тот ужин, поэтому. — Постой, — мертвая хватка на запястье готового уйти Астариона. Тот вздрогнул всем телом, но позволил держать себя. — Возьми меня с собой. В чужие слова и движения снова вдруг возвращается лишь секунды назад успокоившаяся злость, впервые Соблазн видит напротив взгляд загнанного в угол зверя. — У тебя что, нет тут своих дел? Нравится совать нос в чужие? — осекся. Соблазн был уверен — бейся чужое сердце, он бы уже чувствовал ноты адреналина в его крови. — Ты будто никогда там не был — я не покажу тебе ничего нового. Соблазн склонил голову набок. — Я и правда там никогда не был. На чужом лице расцветало недоумение. Астарион нахмурился: — Как это — не был? Не мог же ты приползти сюда, не побывав до этого в самом городе. О, бедный Астарион. Уж он точно не поддался этой странной одержимости и не стал выслеживать Соблазна, чтобы понять, где его ждать в случае чего. Только он сам занимался такой чушью. Раскрывать ему местоположение культа, да и просто говорить о нем, было опасно. Для самого Астариона. Но он может себе позволить сказать хотя бы половину правды. Все-таки Астарион его поймет. — Меня держали взаперти. А затем я сбежал и оказался тут. Астарион хмыкнул беззлобно. Понимающе: — Видно, держали за дело, учитывая что ты тут устроил недавно. Соблазн был смущен. Самую малость. — Это было случайностью. Они первые напали, — попытался он оправдаться и тут же добавил. — Но я не против повторить, если ты снова придешь отужинать со мной. В этот раз Астарион почти засмеялся. — Я запомню это. И я все же отведу тебя наверх — раз уж ты расщедрился на такое угощение, я должен отплатить чем-то в ответ, правда же? И раз ты просишь о такой мелочи — что ж, почему бы и нет. Но не сегодня. Тебе придется подождать. Не как в прошлый раз — дай мне неделю. Соблазн кивнул с энтузиазмом. Неделя — совсем не долго. Особенно, когда знаешь, что ожидание того стоит. *** Все это было какой-то неизмеримой глупостью. Фарсом. Чертовщиной. Подарком свыше. Астарион не знал, как называть то, что происходило, когда он встречал Соблазна. Зато отлично знал: Соблазн — убийца, охотник, он способен на зло, намного превосходящее все, что творил сам Астарион. И все же — он смотрел на него, как на себя самого. Без доли снисхождения, отвращения или… желания. Все это было чуждо. Он угощал его, позволяя насладиться результатом собственной охоты, и просил взамен лишь одного — показать ему мир за пределами катакомб. Что за идиот попросит его о таком? Но Астарион согласился. Он все еще ждал подставы, подвоха, ножа в спину — и действовал аккуратно, но. Согласился. Он действительно вернулся через неделю — очередная жертва была в руках Касадора, и он мог позволить себе передохнуть — на то самое место, где Соблазн ждал его, сверкая глазами из темноты. И теперь Астарион вел его на поверхность, а Соблазн следовал за ним шаг в шаг на расстоянии вытянутой руки. Они поднимались все выше, воздух становился свежее, а шуршание мефитов и журчание воды — тише, пока путь им не преградила высокая металлическая дверь, ручки которой были обмотаны цепью, чтобы не впустить сюда незваных гостей. Астарион сам повесил ее сюда. — Постой. — Подал голос Соблазн, останавливая его, готового сорвать цепь. — Сегодня мы не должны убивать никого на поверхности. Он обернулся, ухмыляясь: — У нашего милого убийцы проснулась совесть? В другой раз Астарион принял бы чужое волнение за слабость, это было знакомое ему желание спрятаться от чужих взглядов, от всего мира, не выдать своего неправильного существования. Себя он за это ненавидел. — Ты знаешь, у меня не получается… — Соблазн стушевался. — Аккуратно. Обещай, что ты остановишь меня, если моя жажда выйдет из-под контроля. Соблазн, до этого лишь демонстрирующий собственную силу и позволявший Астариону примкнуть к нему, стоял перед ним совершенно беззащитный и просящий эту силу взять в чужие руки. Цепной пес. Астарион мог бы попросить его об одолжении — или просто указать на теплое вампирское логово, которое было бы так приятно разворошить. Не было никаких причин отказывать себе в этом, Соблазн приходился ему абсолютно никем, и все же — он не мог заставить себя произнести вслух такую просьбу. Астарион мог поклясться — не касадорово проклятье останавливало его. — Будешь мне должен. — Все, на что его хватило. И они покинули катакомбы. *** Астарион выводит его на причал — он привык появляться тут, совсем недалеко от Краснеющей Русалки. Он слышит, как чужое дыхание замирает, и оборачивается, чтобы удостовериться, что Соблазн последует за ним дальше. Но тот — восторженно смотрит вверх. Астарион следит за его взглядом и на секунду тоже готов замереть. Ночь сегодня невероятно звездная. Полная луна любовно освещает их путь — он почти готов уверовать в благословение Селунэ, не будь они оба в божьей немилости. — Так вот, какие они — Врата Балдура. Астарион тихо посмеивается, снова оборачиваясь к Соблазну — в лунном свете его кожа слабо поблескивает, больше не выглядя такой серой, как в катакомбах. Он почти становится обычным мальчиком, едва переступившим порог двадцатилетия, и лишь клыки, заметные из приоткрытого рта, да когти на сжатых в кулаки ладонях портят это впечатление. И все же Астарион не мог отказать себе в этой мысли: Соблазн был красив. — Во Вратах Балдура и на долю не так красиво, как на этом причале. Море и звездное небо — самое лучшее, что есть в этом городе, — он и забыл, как давно обращал на них внимание последний раз. — Идем, я знаю место лучше. — Не задумываясь, Астарион протягивает ему ладонь — вычурно идеальную, но ледяную, непосредственный инструмент его грязной работы — и Соблазн вкладывает туда свою, не инструмент, но орудие, испещренное мозолями и мелкими ранами, пышащее жаром. Астарион позволяет себе неосторожную мысль: впервые за годы такое касание не вызывает в нем отвращения. *** Только после того, как на горизонте показывается отблеск рассвета, и Астарион подгоняет его, чтобы быстрее скрыться под землей, к Соблазну приходит осознание: он больше не сможет отказаться от мира снаружи. Звезды и луна бликовали в штиле моря, окружающего шаткую полуразрушенную беседку, в которой они нашли пристанище, к утру легкий ветер нес запах моря, оставляя мелкие капли на их щеках. Мир казался чертовски большим — за спиной стоял город, укрытый покрывалом тишины, а впереди простиралась бесконечность. Они молчали несколько часов, просто сидя рядом, и эта тишина не была противной, грузной, заставляющей чувствовать себя одиноким. С Астарионом тишина была просто тишиной. Их плечи соприкасались, и каждый думал о своем. Соблазн понимал: этот чертов вампир что-то делал с ним, и он совершенно не мог противиться. Он не знал, была ли это свойственная вампирам способность к обворожению, или, быть может, во всем была виновата их общая тяга — но Соблазн впервые чувствовал себя так правильно в компании другого живого существа. Он привык: в Подземном городе у тебя не могло быть ни союзников, ни друзей. Либо послушные сектанты, что боялись поднять глаза на него, либо чертов выводок, где все пытались перерезать друг другу глотки. Но даже этого ему не доставалось в полной мере: нелюбимое дитя, неумелое, бесконтрольное, не желающее убивать безвинных во славу Отца. Сестре не было до него дела — она, награжденная венцом, не собиралась тратить время на тех, кто не приносил культу настоящей пользы. Орин, сражающаяся еще за чужую любовь, ни разу не упускала момента, чтобы подначить его, показать, что она лучше, и ему не стоит даже пытаться бороться. Брошенное, глупое дитя. Не стоило бросаться к первому, кто протянет руку. Но. Астарион понимал его. Принимал. Видел. С самой первой встречи. И сейчас, когда солнце вступило в свои права, Соблазн засыпал с воспоминанием о чужой холодной ладони в своей, надеясь, что ему удастся ухватиться за нее снова. *** Астарион впервые чувствует себя кому-то нужным. Это глупость — цепляться за это ощущение, и стоило бы прекратить это в тот самый момент, когда он впервые понял, что не видит угрозы своей жизни рядом с Соблазном — ни от него, ни от кого-либо еще, кто встречался им на пути, но Астарион был слаб. Он не мог отпустить своего маленького кровожадного друга. Друга. Странно было называть это так, когда даже в темноте катакомб — а особенно, когда они выбирались наружу, под звездное небо, ждущее их в свои объятья редкими вечерами — он видел, как краснели чужие щеки, когда Астарион неосторожно касался его. Он все понимал. Он чувствовал это. Но… Если и предлагать кому-то свое жалкое неживое сердце, то быть при этом честным. Астарион не мог позволить себе такой роскоши. Никто бы добровольно не согласился быть рядом с ним, когда все, что он имел за плечами — бесконечная череда сожалений и ошибок. Он начал их знакомство со лжи, он был уверен — Соблазн все еще верит в то, что он настоящий вампир. Свободный вампир. Без хозяина, что заставляет его проводить вечера на шелковых простынях будуара, затем гоня на псарню. Бесконечный, ошеломляющий стыд. И хуже всего было то, что он понимал — это впервые для Соблазна. Тот понятия не имел, как вести себя с такой сердечной привязанностью. Все было в руках Астариона, но он — он себе поклялся, поклялся, после того как Себастьян… Он не хотел думать об этом, но каждый раз вспоминал, каково это — срывать с юных губ их первые поцелуи, чувствовать сбитое от волнения дыхание, отвечать на неловкие аккуратные касания. А потому — все оставалось по-прежнему. Все должно было быть в порядке. Астарион возвращался каждый раз на привычное место, каждый раз встречал его там. Затем — кинжал в его руках, чужие острые когти, если на их пути вставали те, кого там не должно было быть. Все было почти идеально — даже со всеми запретами, что он наложил на себя. У Астариона было множество поводов игнорировать собственные чувства, но он успешно закрывал глаза на главный. Он забыл, что все еще не принадлежал себе. Что каждая секунда его жалкой жизни была подчинена Касадору. — Я знаю, что твои ночи в катакомбах больше не так холодны, как раньше, отродье, — смех Касадора — шипящий, довольный. Астариону страшно. Он сидит, склонившись, и не может поднять взгляд на хозяина. Ладони будто холодеют еще сильнее обычного, пальцы, вцепившиеся в мягкий ворс ковра, немеют. Он молчит. — Я хочу, чтобы ты привел его ко мне, — говорит Касадор, и эти слова будто прибивают Астариона к земле. Так нельзя. Он столько берег их маленький безмолвный союз, так старался оградить его от чужих любопытных глаз, и все равно — попался. Другое ли это было отродье, что сообщило Касадору, или он просто следил за каждым его шагом и словом — это было не важно. Все равно уже было ничего не исправить. — Убирайся отсюда. Ты вернешься с ним. — Касадор разворачивается на каблуках, уходя вглубь темного коридора, обратно к своим покоям. Астарион остается там, совершенно не имеющий понятия, что ему делать. *** Он был сегодня странным. Нервным — еще более, чем обычно. Весь вечер Астарион — не с ним, его мысли где-то далеко, в других измерениях — или о других. Соблазн не может поймать его взгляд ни разу за несколько часов, проведенных вместе. Астарион смотрит на луну, будто бы ища ответа. Но Селунэ не ответит — таким, как они, не ответит никто из всех этих божков. Соблазн не знает, что делать. Он никогда не видел такого Астариона. Все, на что он способен — попытаться быть рядом. Знает: спрашивать нельзя. Задавать вопросы для них — непозволительная роскошь. Они оказываются в катакомбах перед самым рассветом, и Астарион просит: — Останься со мной на этот день. И Соблазн остается. Собранное из украденных повозок Зентарим и хранилищ Баалистов давно сделало их маленькое убежище достаточно приличным, чтобы сбегать туда, пока были свободные минуты. Они иногда засыпали рядом, на соседних лежанках, но никогда вместе. Астарион впервые удерживает его ладонь так просяще. Это приятно — лежать так. Рядом, тело к телу. Не возлечь, но просто находиться в объятиях друг друга. Астарион прижимается к нему спиной, и часто дышит, неспособный уснуть. Соблазн думает: сейчас или никогда. Астарион ускользнет из его рук так же легко, как позволил себя поймать. — Расскажи мне. — Тихо просит он, находя чужую ладонь и переплетая их пальцы. Астарион сжимает ее в ответ, ища в ней спасения, будто утопающий. — Если еще свидимся — обязательно. — Отвечает он на грани слышимости. В груди Соблазна расплывается неизвестная доселе боль. Дыхание перехватывает — если это может стать их последней встречей, то он должен сделать все, чтобы Астарион понял, что она не должна быть такой. — Я буду ждать, сколько бы не потребовалось. — Он жмурится. Отец бы убил его за такие слова, но пока он жив, он будет хранить эту неправильную и неразумную привязанность к белокурому эльфу. — Но если есть хоть малейший шанс, что я могу остановить то, что заставляет тебя покинуть меня — дай мне использовать его. Астарион замирает. На несколько секунд их накрывает абсолютная тишина. А затем он, кажется, всхлипывает. — Бесполезно пытаться тебя переубедить, да? — пытается прятаться он за смехом. Соблазн прижимается губами к чужой щеке. И это — чистейшая нежность, которой никто из них не знал до этого момента. — Бесполезно. — Заключает он. И Астарион сдается. Под чужой силой, уверенностью, готовностью действовать. Надеждой. — Я обманывал тебя, — Астарион разворачивается в чужих объятиях, натыкаясь на внимательный взгляд темных глаз. — Я не настоящий вампир, а лишь отродье. У меня нет тех сил, но что важнее — я не свободен. Вся моя жизнь под контролем моего хозяина, существа, что обратило меня. Астариона бьет еле заметная дрожь, но говорит он уверенно, не сбиваясь. Будто эти слова должны быть тем, что заставит Соблазна уйти. Отказаться. Астарион замолкает. Ждет реакции. — Поэтому ты пропадал? Поэтому боялся? — аккуратно пытается узнать Соблазн. Астарион стыдливо отводит взгляд. — Да, — и эта честность стоит ему многих усилий. — Я охотился даже не для себя — для него. Я заманивал жертв, чтобы затем подать ему на блюде. Я жалок, Соблазн. И совсем тебе не ровня. Тебе даже нет дела до… секса. Того, что нужно от меня большинству. Я не понимаю, зачем ты здесь со мной. — В его глазах отражается паника. Он не хочет, чтобы Соблазн уходил, но ждет — только этого. Это тяжело. Слышать каждое слово, что Астарион произносит, собрав последние силы, тяжело. — Потому что это ты. Ты единственный, до чьей жизни мне есть дело. — Соблазн прижимает его к себе так крепко, насколько это возможно. И Астарион говорит — на грани слышимости: — У меня с тобой — так же. Поэтому ты должен отпустить меня. Он знает. И он хочет твоей смерти. Он отодвигается от него, желая выпутаться из объятий. Но Соблазн не позволяет ему. На его лице вдруг расцветает плотоядный оскал, совсем не та знакомая Астариону улыбка. Раз уж пришло время раскрывать карты – у него есть Туз в рукаве. Соблазн говорит: — Я — сын своего Отца, Баала, бога Убийств. Плоть от плоти, кровь от крови. Он говорит: — Я никогда не любил убивать невинных, но он — виновен больше каждого, кого я встречал. Говорит: — Я убью твоего хозяина. *** Астарион открыл тяжелую дверь, ведущую в замок. Ночь, проведенная в чужих теплых объятиях, не омраченная грязью желания, единственное касание его губ, что все еще чувствовалось на коже. Осознание всего на несколько часов, что его жизнь стала чуть осмысленнее, чем была десятки лет до этого. Он все еще боялся, но знание того, что рядом с ним — дитя самого бога Убийств, тот, чьим существованием детей пугают еще больше, чем вампирами, вселяло надежду. Соблазн ступал за ним. Твердо. Он не сомневался. Астарион входит в залу. Касадор хотел, чтобы он привел «мальчишку» сюда. Он никогда не убивал жертв при нем, но Астарион был уверен — в этот раз Касадор позволил бы ему остаться. Насладиться видом хлещущей крови и гаснущей в чужих глазах жизни. Может, он заставил бы убить его своими руками. О, Астарион постарается насладиться сегодня. Правда, Касадору не понравится источник этого наслаждения. Астарион стоял в центре огромного помещения, где каждый его шаг отдавался эхом от стен, а за его спиной возвышался он. Соблазн. Касадор проговорил, поджимая губы: — Это твой мальчишка? Астарион поднял глаза, сталкиваясь с чужим темнеющим взглядом. — Да. Брови Касадора поднялись. — Видно, твоя любовь была не так сильна, раз ты привел его сюда, — из его рта звучал змеиный говор, не человеческий. — Посмотри, мальчишка, — он обращался к Соблазну, совсем не видя в нем угрозы. — Отродья не умеют любить. Им нет дела ни до чего, кроме собственной жизни. Даже такой жалкой. Астарион отвернул голову. Он не мог долго смотреть на своего мучителя. — Думаешь, его жизнь стоит твоих страданий? — насмешка зазвенела в чужом голосе. — Ты знаешь, что он привел тебя на верную смерть? — он хохотал, смотря на него сверху вниз. Астарион передернул плечами. Речи Касадора омерзительным эхом заполняли залу, но для Астариона ни в одном его слове не было смысла. А потому он молчал, сжимая кулаки. Соблазн — тоже. — Тебе стыдно, отродье? Он не собирался доставлять ему еще больше удовольствия спорами с ним. — Смеешь молчать? Касадор взмахнул рукой. Все перед глазами Астариона потемнело. А затем — он оказался на полу. Тело болело от удара. Он посмотрел на Соблазна, секунда — злость в чужих глазах превратилась в ярость. Все это будто происходило не с ним. Пару движений — и тот оказался перед хохочущим Касадором. Взмах кинжала, распарывающего чужое тело от глотки до низа живота. Касадор закричал. Истошно. Нечеловечески. Удар за ударом, тело содрогалось в ответ на каждый взмах лезвия. Он не смог бы контролировать Соблазна, даже если бы хотел. Сыну Баала было плевать на чужие заклинания. Посох Касадора полетел в стену, разлетаясь на ошметки. Кровь, кровь, кровь заливала пол залы, трон, стены. Касадор больше не мог кричать. Его глотка издавала лишь булькающие звуки. Их главная, лучшая совместная охота была окончена. Все смерти, причиненные до этого их руками, блекли перед этой. Астарион поднялся и двинулся в сторону трона, на котором сидело растерзанное тело. Оно больше не было Касадором. Оно больше не было никем. Хозяин, мучитель, создатель — он был мертв. А Астарион — здесь. Живой, невредимый. Свободный. Соблазн, покрытый чужой кровью, тяжело дышал. Шаг, два, он оказался на постаменте, напротив него. — Любовь моя. — Астарион коснулся чужой щеки, обращая на себя внимание. Безумие медленно затухало в чужих глазах, наполняющихся знакомой нежностью. — Мое спасение. Он аккуратно прижался к чужим губам своими, и тут же отодвинулся. Ему еще предстояло научить Соблазна настоящим поцелуям, но не сейчас. — Что ж, будем считать его еще одной жертвой культа? Именем Баала, и все такое? — на его лице возникла осторожная улыбка. Соблазн его отражением скалился в ответ. Астарион давно полюбил это в нем. — Нет, Астарион. К черту культ. Именем твоим.