Если бы всё было лучше.

Всё вокруг снежно-белое, излишне давящее. Она бы и подумать не могла что белый цвет, так утомителен. Множество голосов проносятся мимо, звучат поодаль и всё одинаково сливаются в одно, шумное нечто, неописуемое, невыносимое. Она ждет лишь одного — скрипа открывающейся перед ней двери. Желает услышать утробный, низкий голос, приглушенный медицинской маской, получить позволение войти в палату, еще более яркую, нежели чем нескончаемые коридоры, ведущие куда-то и одновременно никуда, увидеть его. И желаемое Элисон получает. Словно сама вселенная, стойкая и непреклонная, снизошла до милости, лишь из жалости. В нос неприятно бьет запах многочисленных медикаментов, коих рядом с его постелью неисчислимое количество. Вокруг тишина, удушающая своей безмолвностью. Иной раз кажется что слышен звук падающих капель, стекающих по трубке капельницы. Элисон проходит дальше, осторожно и медленно, страшась любого неловкого, неверного движения, ведь все вокруг, особенно он, кажется невозможно хрупким. Глубокий вдох наполняет решимости, расстояние между ними необратимо сокращается. Она сидит на стуле у его высоко посаженной койки. Руки её истощали, но оставались все такими же изящными, сложенными внахлёст друг на друге удерживали на себе вес головы. Ему больно смотреть на нее, видеть дрожание плеч в немых всхлипах. Лицезреть ее такой, непосильно, в стократ страшнее чем то, что он пережил во время передозировки. Хуже чем находиться в медикаментозной коме, потеряв самоощущение. Мир вокруг все еще не чёткий, выскальзывающий из пальцев, но Сэт отчаянно цепляется за ясные ему образы. Слушает ее голос, такой родной и любимый, вычерчивает в едва слышных раскаяниях слова: "Прости, я была так невнимательна". Произнесённое жалит в кончики пальцев, заставляя руку, жалкую, ослабшую, вознестись над её макушкой медленно, так же медленно опуститься вниз, ощутив под собой столь знакомую мягкость. Зарывается в светлые пряди и осознает что лишь от этого мимолётного ощущения, становится легче дышать. Уста не размыкаются, не позволяют остановить поток ее мыслей, уничтожающий, разрушительный поток самоистязаний. Голос, его собственный, так шумно вопит изнутри: "Ты не виновата, совершенно ни в чём не виновна. Я проебался. Только я и никто другой. Я люблю тебя, Эли. Я мудак, заставивший тебя окунуться в кошмар". — Прости, — всё что получается выдавить из себя, приложив титанические усилия для столь захудалого, хриплого извинения. Сэт ловит на себе дымчато-серый взгляд, глубокий и бесконечно печальный. Ей не нужны слова, ведь она так же как и он, видит сожаление в его глазах