Быть пустым

      Дима кладёт трубку и каркающе смеётся, сползая по стенке. Ему кажется очень милым, что в редакции битвы экстрасенсов вообще вспомнили о нём. Но вместе с тем в груди разрастается противное чёрное чувство усталости. Снова придётся взаимодействовать с людьми, снова придётся казаться... нормальным.       Он ломано усмехается сидящему напротив бесу. Действительно нормальным Дима не покажется ни при каких условиях, но собрать себя настолько, чтобы выглядеть, как обычный человек, по вторникам проводящий тёмные ритуалы... он наверняка сможет. В конце концов он сам зачем-то согласился участвовать в «битве сильнейших» – не иначе те самые бесы подтолкнули – ему, идиоту, это теперь и расхлёбывать.       Дима понимает, что из глаз текут слёзы, и просто тяжело вздыхает, давно смирившись с тем, что существуют вещи, которые вызывают... такое состояние. Битва экстрасенсов была одним из триггеров, о которых он знал, но ему так хорошо удавалось отвлекать себя от этой отвратительной – позорной – страницы своей жизни, что он успел забыть о том, как... внезапно и сильно иногда он реагировал на воспоминания о ней. О том, как победил за счёт смазливой мордашки и Астрид. Как был слабым, глупым, самоуверенным мальчишкой. Недостойным победы. Не заслужившим её.       Дима снова усмехается, игнорируя слёзы, и, до боли сжимая челюсти, пару раз бьётся затылком о стену. Это не останавливает слёзы, и тогда он рычит, поворачивается и просто бьёт по стене. Бьёт раскрытой ладонью, неправильно выворачивая запястье, зажмуривается, и рык переходит то ли в невнятное шипение, то ли в вой. Он бьёт, бьёт и бьёт – но когда открывает глаза, слёзы всё ещё идут несмотря на отчётливо синеющее запястье.       Дима рычит, натужно, со скулежом, и продолжает бить уже кулаком. Костяшки взрываются болью, краснеют, кожа лопается. Кровь маленькими пятнышками остаётся на стене – потом отмоет. По-том. Когда не будет вести себя, как ёбаная истеричка. Он скалится, злобно, с издёвкой, подскакивает с пола, давит в горле мерзкое горькое хихиканье и подлетает к столу, дёргая на себя верхнюю полку. Она с грохотом открывается – Дима злобно смеётся у себя в голове, думая, какой же он идиот, готовый разъебать ради своих бесполезных истерик квартиру – и рука быстро находит канцелярский нож. Ладонь всё ещё болит – и становится всё синее – но это не мешает ему крепче сжать пластик и с тем же оскалом черкануть по ладони.       Кровь течёт по руке, и это полностью увлекает его внимание. Дима просто стоит, опираясь на стол разбитой правой рукой, пялясь на текущую кровь и чувствуя медленно утихающую в душе бурю. Прекрасно. Замечательно. Пусто       Дима отмирает через... сколько-то. Обычно он отмерял бы время по тому, как давно свернулась кровь, но сейчас она всё ещё течёт несмотря на то, что прошло... наверное много времени.       Он усмехается, абсолютно пусто, как и должно быть, отходит от стола, так и не выпуская лезвие из рук, и идёт в ванную. Дима старается не испачкать кровью пол, но, когда первые капли падают, думает, что ему плевать. Честно говоря, он не чувствует вообще ничего – кроме усталости где-то под рёбрами – и это очень хорошо. Он знает, как с этим жить, как с этим взаимодействовать, как на это реагировать. Пустота и усталость – его вечные спутники уже года три – это просто... привычно.

***

      Подготовка к съёмкам отдаётся в груди странным щекочущим чувством. Бесы смеются, говорят, что он совсем разучился понимать эмоции, и подсказывают, что это волнение. Дима думает, что они правы, но особо не уделяет этому внимания. Вместо этого он предпочитает проверить, что есть все свечи (приходится смотаться за чёрными), травы и материалы, снова перечитать тетрадь с наговорами (это заставляет чувство в груди немного утихнуть), в сотый раз разочароваться в выбранной для первых съёмок одежде или просто заняться чем-то с этим всем не связанным. Последнее делает его очень продуктивным, так что он решает использовать именно дела, чтобы занять время до съёмок.       За те несколько месяцев, что у него были (Дима не уверен, за сколько именно его предупредили, он не особо следит за временем уже... давно), он изрисовал несколько скетчбуков и даже сумел записать пару новых песен. Это в некотором роде радует – ему нравилось быть продуктивным, а часть его работ ему даже немного нравилась – но в то же время делало его состояние несколько шатким. Каждый неудачный рисунок (а он считает такими почти все) вызывает приступ ярости на себя, ненависти или молчаливых слёз, а каждый удачный... вызывает то же самое, но ненадолго отложенное – до того момента, как он попытается сделать что-то на том же уровне и полностью проебётся. Иногда это заставляет его улыбаться, поэтому Дима думает, что это… хорошо. Если он улыбается, когда его никто и ничто не заставляет, значит, происходит что-то хорошее, так вроде.       Когда он в очередной раз улыбается, отмывая руки от крови, то ловит свою улыбку в зеркале над раковиной и понимает, что с ней определённо что-то не так. После этого он старается улавливать свои улыбки, чтобы наконец понять проблему, но ничего не получается (это тоже пару раз заканчивается мокрыми щеками и оскалом на лице), и ему приходится искать помощь. Проблема в том, что друзей у него (больше) нет, бесы говорят, что для них в его улыбке всё нормально, спрашивать у хороших знакомых (которых и без его странных вопросов осталось немного) неловко, а гугл… Гугл кажется хорошим вариантом, но единственное, к чему он приводит – это то, что Диме теперь вообще любое выражение своего лица кажется странным.       Он добросовестно продолжает пялиться на фотки, сравнивая их со своим выражением лица, но с каждым днём уделяет этому всё меньше времени и внимания... Результата-то нет. Да и становится как-то похуй. Ну подумаешь, выглядит странно – спишет всё на бесов. Им не жалко, а он может скидывать на них почти всё - от плохого настроения до простуды.       Чем ближе съёмки, тем больше Дима забивает на всё. Почти всё его время занимают медитации и практики – в преддверии первой встречи с коллегами Дима становится похож на студента в сессию, панически повторяющего перед экзаменом вообще всё. Это немного смешит его – но в основном утомляет (и сил на истерики не остаётся, только на то, чтобы лечь спать и мечтать не проснуться) и странным образом успокаивает. По крайней мере эмоций он не чувствует уже к тому моменту, как до начала съёмок остаётся около трёх недель. На работу, правда, остаётся достаточно мало сил, и иногда Дима чувствует себя не то, что выжатым – мёртвым. Но это кажется правильным… наказанием за то, насколько он бесполезен и слаб. Так что у него устанавливается рутина.       Дима просыпается каждый день в промежутке от шести до семи, принимает ледяной душ, смывая с себя остатки мутного, затягивающего в себя, тяжёлого сна, смотрит расписание – и либо едет в тату-салон работать, либо остаётся дома и занимается эзотерикой, выматывая себя до изнеможения. Изредка он завтракает, никогда не обедает, всегда ужинает – и это не здоровая пища, потому что сил готовить нет, и Дима в основном берёт доставку – перекусывает днём, в основном яблоками (вроде помогает при кровопотере, а он не жалеет крови бесам, с которыми работает, чтобы те точно не вздумали шутить во время битвы). Кое-как доползает до кровати часа в два ночи или вырубается в зале, только завершив очередной ритуал, и всё начинается заново.       Кожа становится очень бледной, и круги под глазами на ней выделяются особенно ярко, что в сочетании с худобой, которую он приобрёл за это время, создаёт ещё более жуткий эффект, чем раньше. И Дима всё ещё не понимает, что в нём не так, но всё чаще смеётся, не шутя, что он весь – одно сплошное «не так».       За день до съёмок ему снова звонят, напоминая место и время, и это снова поселяет в груди то противное чувство – беспокойство – которое не получается выгнать ни медитацией, ни чтением записей, ни парой ударов о стену. Дима задумчиво смотрит на лезвие – оно всегда помогает – но в итоге решает перетерпеть, оставляя кровь на будущие испытания. Тот факт, что на первой съёмке скорее всего будет просто готический зал, он игнорирует, зная, что может увлечься.

***

      Дима просыпается от кошмара весь в холодном поту. Его трясёт, а одеяло сбито в ногах, и простыня, насквозь мокрая, липнет к коже. Вдохнуть не получается – он понимает это через секунду или две. Начинает трясти ещё сильнее. Ужасно холодно, ужасно не хватает кислорода. Он резко садится, хватает воздух ртом – пытается – и ужасно хрипит, невидяще смотря перед собой и в панике обнимая себя за плечи. Дима впивается ногтями в кожу, и это немного отрезвляет: достаточно для того, чтобы начать наконец хоть как-то дышать, недостаточно для того, чтобы успокоиться. Он чувствует, как что-то капает на колено, понимает, что плачет. В голове неприятный туман, заевшая на повторе «не хватает воздуха» паника.       Перед глазами плывёт, картинка смазана из-за слёз и спутанного сознания. Именно поэтому Дима не сразу замечает протянутую ему когтистую угольно-чёрную руку, но как только до него доходит, он вцепляется в неё дрожащими пальцами.       Ни язык, ни губы не слушаются, но он всё же бормочет, надеясь на спасение от удушающей паники: – Об-обмен? – Дима смотрит вперёд, пытаясь разглядеть лицо пришедшего к нему демона, но видит только ярко-жёлтые глаза. В уши ввинчивается хор адских голосов. – Обмен, чернокнижник, обмен, – тварь ласково скалится, небрежно поглаживая его по костяшкам второй рукой, – Я твою панику учуял. Ты вкусный, эмоции нравятся, отдай мне. Ты мне – их, я тебе – покой, – тварь скалится ещё шире, щёлкая челюстью.       На секунду Матвееву хочется согласиться, но потом он задумывается над словами демона и тоже криво ухмыляется. Злиться не получается – демон же, у них попытки наебать в крови – так что он просто мотает бошкой и кое-как бормочет: – П-пош-шёл н-нахуй с такими п-предлож-ж-жениями, – Дима сильнее сжимает пальцы на демонической ладони. – Я п-паник-кую, а н-не д-дол-лбоеб полный.       Демон щёлкает челюстью и вздыхает. Диме страх снова сжимает горло, и он больно закашливается, жмурясь, прежде чем чувствует, как его за руку дёргают вперёд. Он утыкается лбом демону куда-то в плечо. Тот что-то шипит неразборчиво, а потом вжимает Димино лицо себе в шею. – Ладно, чернокнижник, ладно. Ты мне – я тебе. Взамен бери силу. Сколько эмоций у тебя пожру – столько силы. Идёт?       Дима только часто-часто кивает, елозя по шее демона носом, и вздрагивает ещё сильнее, когда тот, подтянув димино запястье к лицу, вцепляется зубами ровно так, чтобы укус в месиве свежих и старых порезов потерялся. Когтистая рука на затылок всё ещё давит, к коже прижимает, и в какой-то момент (когда чернокнижника начинает отпускать, и в голове действительно появляются мысли, а не вбитые годами практики рефлексы) до Матвеева доходит, что от него требуется. Он разжимает челюсти и, стараясь не задумываться, кусает. Во рту сразу же появляется вкус гари – тела физического у демона нет, так что и крови нет тоже, только энергия.       Демоническая энергия в горле ощущается комками пепла, хочется закашляться, но Дима только пытается глубже вздохнуть. В какой-то момент он так сильно концентрируется на этом, что упускает и то, что демон отлип от его руки, и то, что его от себя отцепил. – Эй, чернокнижник, – Дима садится сам, с удивлением замечая придерживающие за плечи демонические руки, – ты так ещё штыриться собираешься? – Матвеев смотрит на демона с растерянностью и недоумением. – В-в смыс-сле? – дрожь всё ещё сидит под рёбрами, заставляя заикаться, но уже потихоньку отпускает. – В коромысле, – фырчит демон. – Я говорю, собираешься ещё так паниковать? Другие эмоции мне тоже, конечно, пойдут, но ваш народ обычно на них меняться не хочет, так что… – Соб-бираюсь, – Дима выдыхает, не давая демону договорить. – Паниковать, злиться и грустить. Мне эти эмоции не нужны, а вот ещё сила лишней не будет. Договор хочешь? – Хочу, – кивает тварь. – Ещё как хочу. Я таких чернокнижников вкусных давно не встречал, тем более на сырой силе работающих. Недавно один вот звал, сильный, да и тот с хозяином, как шавка на поводке… – демон брезгливо морщится. – Не важно. Договор. – Мгм, – Дима кивает. – Начинай. Или представься, сам начну.       Демон в ответ на это скалится ещё шире – хотя, казалось бы, куда – и протягивает ладонь. Матвеев смотрит на оскал на лице напротив и думает, что сам всегда улыбается похоже. Вот так же странно. Он вздыхает, сжимает чёрную ладонь и выдыхает устало: – Сразу скажу, я не идиот, всё тебе отдавать не собираюсь. Позову – приходи, просто так не лезь. Знаю я вас… – Не дождёшься. Мне скучно, чернокнижник, – тянет демон как бы обиженно. – Разреши на жизнь глянуть, а? Брать ничего не буду, только рядом помаячу. Разреши, а?       Дима задумывается на пару минут, а потом кивает – спорить сейчас было бы слишком тяжело. Чёрт бы с этим, если что, расторгнет.       Тварь в ответ фырчит – понимает, о чём чернокнижник думает – крепче сжимает его ладонь и затягивает ритуальное. Дима почти сразу выключается, только своё имя к месту произносит да мельком следит, чтобы демон лишнего чего не наговорил.        Договор они скрепляют рукопожатием и одинаково странными улыбками друг другу. Демон временно исчезает, и Дима остаётся один в комнате. Он вздыхает, дотягивается до телефона, пару минут тупо смотрит на экран. – Заебись, – Матвеев устало поднимается, откладывая телефон. На экране светится издевательское «05:27». Съёмки начнутся только в двенадцать, подорвался он сейчас, а уснуть снова явно не получится – состояние абсолютно убитое, но и желания спать Дима в себе абсолютно не чувствует. Он тяжело вздыхает, снимает постельное и идёт в ванную. Закидывает грязное бельё в стиралку и врубает воду, вставая под душ.       Рутина явно полетела к чёрту ещё до начала съёмок.