Быть пустым

      Когда Дима приезжает домой, паническая атака заканчивается. Это не значит, что руки перестают трястись – дрожь для него уже постоянное явление – это просто означает, что он не боится. Слёз нет, дышать не трудно. Паника отступает... Остаётся только злость. На себя – за то, что испугался Шепсов и их взглядов, за то, что не ответил, за то, что дал им увидеть свой страх. За то, что они смогли уловить кусочек его настоящих эмоций. И мельком (Дима старательно прячет это вглубь) он злится на то, что они дали ему почувствовать тепло физического контакта – так мимолётно и так чертовски мало, но... Матвеев уже успел вспомнить, какого это – когда тебя касаются не потому, что ты сделал это первым или попросил. Вспоминает только для того, чтобы снова окунуться в своё безграничное ледяное одиночество... Дима чувствует себя чертовски уязвимым и слабым – и именно это выбешивает больше всего. Заставляет сжимать трость до боли в пальцах. И пытаться думать о чём угодно, кроме секундного чувства, будто кому-то может быть до него дело.       Дверцу такси Матвеев захлопывает слишком сильно. В подъезд влетает, бежит по лестнице. Ключи в руках звенят очень громко, пока он пытается открыть квартиру. Неспособность совладать с собственным телом – и блядскими ключами – выводит Диму из себя ещё сильнее. Он рычит, наконец открывая дверь, и захлопывает её за своей спиной. Злости достаточно для того, чтобы материться про себя, рычать и хлопать дверьми – и пока ещё недостаточно для того, чтобы успокаивать это болью.       Матвеев злобно скалится, сдёргивая с себя пальто, швыряет трость в угол, разувается, дёргая язычок на ботинках, и вздыхает. Он резко будто сдувается. В голове злость на себя, разочарование – запертые глубоко в голове одиночество с тоской – и дикая усталость. Хочется есть, спать и забыть этот день как страшный сон. Проблема в том, что Дима сам согласился в этом всём участвовать – и до конца съёмок ещё минимум... Много. Двенадцать выпусков – это дохуя. А учитывая, что шоу может зайти, и продюсеры решат продолжать... Чернокнижник вздыхает и тащится на кухню. У него хватает сил поставить чайник, достать чашку и скинуть с себя сюртук – прямо на пол – перед тем как сесть за стол.       Ноги наливаются свинцом, и Дима чувствует себя пригвозжённым к стулу, ужасно усталым. Он ложится на столешницу, которая неудобно упирается в рёбра и холодит. Понимание того, что он вряд ли уже встанет, приходит в тот момент, когда чайник наконец закипает. Сил в себе Матвеев абсолютно не чувствует – только теснящиеся в груди усталые всхлипы – и решает, что ему так-то плевать. Он кое-как подтягивает к себе сюртук, накидывает его на спину, как плед, и снова укладывается щекой на холодную столешницу. В конце концов, это не первый раз, когда Димин день заканчивается так.

***

      Он просыпается посреди ночи от того, что его трясёт. Это несколько забавно – перед съёмками его разбудило то же самое. Но в этот раз эмоций нет – скрылись под усталостью. Дима просто замёрз. Он откидывается на стул, запрокидывая бошку, и тяжело вздыхает. Рёбра побаливают, а спину неприятно тянет, и чернокнижник с ехидной усмешкой думает, что старость – не радость. Матвеев фыркает и кое-как поднимается, придерживая сюртук на плечах. Он не чувствует голода, но знает, что нужно поесть. Иначе потом будет ещё хуже.       В итоге Дима снова ставит чайник и разогревает макароны с сосисками в надежде, что не отравится – пахнут они вроде нормально. Часы на микроволновке мигают о том, что сейчас три ночи, и из-за этого все действия кажутся слишком громкими. Матвеев старается быть как можно тише. Наушники искать лень, так что ест он в тишине – под вялые нерадостные мысли о сегодняшнем дне. Вкуса еды Матвеев не чувствует абсолютно.       Мыть посуду после еды ему становится лень, так что он просто оставляет её отмокать в раковине и уходит спать. Перед глазами стоят чужие тяжёлые взгляды и ехидный оскал демона. Дима ловит себя на том, что поглаживает запястье, вспоминая о первом за долгое время прикосновении другого человека, которое инициировал не он сам. Это снова заставляет его чувствовать себя одновременно хорошо – и просто отвратительно. В холоде хорошо только тогда, когда не помнишь, что такое тепло...       Матвеев усмехается своим мыслям и уходит спать уже нормально – в кровать. Ему будут сниться чужие горячие ладони – но этот сон растворится в его памяти, как и все яркие моменты в его неудачной жизни.

***

      Следующий день проходит как-то мимо. Дима подрывается в семь – потому что в груди болит и тянет, и он, задыхаясь, тянется к тумбочке. Приступ – дело вовсе не новое, поэтому всё необходимое давно можно достать прямо из кровати. Матвеев кое-как садится, сползая на пол, и достаёт отрез ткани, чашу, спички и нож. Разложить на полу ткань получается не сразу – движения отдаются болью – так же, как и зажечь спичку, чтобы поджечь нужные травы. Гвоздика, немного лаванды и полынь – сочетание пахнет сомнительно, но по свойствам самое то. Дима затягивает ритуальные строчки, постепенно докидывая в каменную чашу всё больше и больше вербены. На последних строках – когда собственный голос уже не слышно из-за боли в груди, забирающей все мысли – чернокнижник прикладывает нож к руке и чиркает, проливая кровь на горящие травы. Порез получается слишком глубокий – как и всегда – но не опасный. Посередине предплечья, такой, чтобы и видно не было, и вены не задеть.       Кровь течёт быстро и вскоре заполняет чашу до краёв. В этот момент Дима заканчивает тянуть бесконечный речитатив и снова тянется к тумбочке, доставая бинты, вату, спирт и специальный клей. Последнее – не самый плохой аналог швов или скоб, но, когда Матвеев сводит края раны и начинает наносить эту великолепную лечебную поебень, ему хочется только материться. Это больно – больнее, чем просто располосованная рука или попытки застеплерить рану, потому что херня очень болезненно жжёт. Чернокнижник шипит и жмурится слезящимися глазами, пытаясь нормально удерживать края пореза и клей одной рукой. Всё скользкое из-за крови, так что занимает немало времени, но в конце концов рана оказывается запечатана. Масса в чаше уже начинает сворачиваться некрасивыми чёрно-красными комками, и Дима поднимается с пола, устало вздыхая.        Он заворачивает в ванную, подхватывая бинты, спирт и испачканный в крови – как и всё, задействованное в ритуал, – нож. Сначала он моет руки, потом проходится спиртом по клинку (похуй на рукоять). Откладывая его в сторону, Матвеев наконец заматывает предплечье бинтами. Разрезает он их тем же ножом и затягивает потуже. Чтобы не повредить руку больше, чем он уже. Всё-таки сейчас цели успокоиться или прийти в себя не было – а потому плоть Дима жалел, готовясь к тому, как много порезов он может нанести себе во время работы на испытаниях.       Матвеев хмыкает, возвращаясь в комнату, и начинает собирать всё ритуальное – пока жижа в чаше ещё окончательно не свернулась, превращая уборку в пятичасовые попытки её отмыть. Боль в груди постепенно стихает, но ещё пульсирует, напоминая о себе огненными вспышками. Конечно же один ритуал не исправляет положение.

***

      На следующий день Дима почти что опаздывает на съёмки. Он приезжает не последним – Марьяны всё ещё нет – так что его даже не отчитывают, но лёгкое ощущение разочарования в себе всё равно появляется.       Матвеев вообще не помнит испытание, которое смотрел уже сегодня ночью (через пару часов после того, как ему прислали видео). В тот момент чернокнижник уже был в конец вымотанным ритуалами и практиками, на которые ему пришлось потратить весь день, чтобы унять боль в груди. Оттого не удивительно, что сейчас от просмотра не остаётся ничего – только оценки, которые он проставил, нарисованные на фотографиях. Дима искренне надеется, что от него не потребуют что-то объяснять или говорить. Сил после вчерашнего совершенно нет, да и не сможет он выдать того, что не помнит совершенно.       Матвеев смотрит на время и, предупредив девочку из съёмочной, которая за них отвечает – Маша её, что ли, зовут – уходит курить. Почему-то в ту самую курилку, где его позавчера поймали Шепсы. Почему-то снова оставив вещи, так что он мёрзнет ещё только подходя к двери по длинным пустым коридорам.       В груди фантомно ноет, а ещё почему-то мерещится ощущение ауры братьев-медиумов. Дима передёргивает плечами и открывает дверь, встречаясь взглядом с обернувшимся на него Олегом. В голове проносится мысль о том, что на этот раз ему не страшно и поэтому... Матвеев обрывает себя, заходя в курилку и приветственно кивая Шепсам. Александр улыбается ему – не искренне, как секунду назад улыбался, смотря на младшего брата, а так, уголками губ. Скорее вежливо, чем с эмоциями. Чернокнижник зеркалит улыбку – немного неловко – и лезет в карманы. Он отводит взгляд, сдерживая дрожь в плечах, и достаёт сигареты. В груди немного тянет, и, сжимая губами фильтр, Дима думает, что было бы хорошо, уйди это противное чувство – наверняка фантомное со вчера – вместе с сигаретным дымом.       Руки снова дрожат, так что закурить не получается. Матвеева немного пошатывает – целый день ритуалов сказывается, усталость чуть ли не большая, чем на прошлых съёмках – так что приходится ещё и опираться на трость. Чирканье зажигалки от этого становится уже совсем бесполезным. Впрочем, особо долго он не пытается – меньше, чем через минуту бесплотных попыток, Александр подсовывает чернокнижнику зажжённый огонёк зажигалки. Дима благодарно кивает, подкуривает так, придерживая сигарету, и затягивается, прикрывая уставшие глаза. Он усмехается, снова чувствуя тяжёлый пронизывающий взгляд. Надеется только на то, что братья обойдутся без душеспасительных бесед – хотя стоило бы, знает он, что они могут насмотреть.       Чернокнижник открывает глаза, выдыхая густое облако дыма. И Олег, и Александр смотрят, чуть прищурившись, серьёзно так. Взгляды постепенно светлеют – начитались, хватит – но серьёзность никуда не девается. Матвеев вздыхает, снова затягиваясь, и думает, что Шепсы его бесят. Наверное – он не знает, как интерпретировать появившееся в груди колкое чувство. Матвеев чуть наклоняет голову и, сильнее оперевшись на трость, смотрит им в глаза. Высокие, заразы – бошку приходится задрать. Дима выдыхает дым и усмехается. Конечно же душеспасительные беседы будут. На что он вообще надеялся?