Они.

« я смотрю в твои глаза, пустые зеркала,

ищу в них отражения. »

— В какой момент это произошло между нами? — пронеслось в голове Никиты и со звоном разбилось вдребезги, встретившись с высокой стеной, которую они выстроили между собой. Они, клявшиеся в вечной пламенной любви, смотрели друг другу в глаза и молчали. Бывают в жизни моменты, когда вроде и нужно сказать какую-то пламенную пафосную речь, но горло сводит, язык не слушается и всё, что получается — ждать. Смотреть прямо друг другу в глаза и, не говоря друг другу ни слова, понимать и содрогаться от ужаса ситуации, которая застала их в это ясное утро. И это странное и непонятное чувство, что словно кислотой разъедало внутренности и ощущение какой-то потерянности: хочется отвести взгляд, подумать о чём-то совершенно другом, но нельзя. Они ничего уже совершенно не понимали и словно две букашки на сильном ветру, пытались лишь держаться за лист, бывший дом. В чистых, тёплых и с тем же пустых глазах, с бушевавшим океаном печали смотрели друг на друга, они словно сознавались друг другу лишь взглядом: «А может, и я виноват, да только какая разница?». А разницы действительно не было никакой, ведь и Никита, и Юра, и лампочка на потолке, и люди на улицах, и даже молчаливые птицы, гордо летающие в синем небе, — они все устали, пытаться устали… Как они были похожи! Смотреть в глаза другого человека и видеть отражение себя — это ли не высшие чувства? Видеть всё то, что вершиться в душе человека. Видеть всё скрытое… Нет, они были счастливы. Действительно были, и весьма продолжительное время, но только почему-то в последние месяцы всё словно свалилось в одну выгребную яму и никто не хотел разбираться, что нужно было, а что нет. Они, вечно бегавшие по делам, по работе, по встречам совершенно забыли о них. А что уж можно было говорить о какой-то духовной близости. Действия перестали носить какой-то особенный характер, они стали чудесным завтраком рутины и были съедены под замечательным соусом «воспоминания». Море… Как чудно оно было в начале апреля, когда на пляжах не было никого, и только Никита с Юрой весело бежали по каменной гальке, смеясь и между тем живя. Они и сами не до конца понимали зачем и куда они бегут, но главное было, что они вдвоём и им никто не помеха. Здесь, пред вечно неспокойный стихией и высоченными скалами, что, может быть, сотнями веков обдувались ветрами и не раз видевшие любовные сцены, слова тоже были не нужны. Никто из них и не думал портить столько хрупкий момент переживания неземных чувств каким-то простым и даже каким-то жалким на фоне происходящего, слова: «люблю». Это было не нужно, всё читалось в одном взгляде, жесте, чувстве. Они пропали? Что случилось с ними, спустя такое ничтожное для их прежней любви время? Неужели всё, что было «до», перестало быть важным? И что же важно сейчас? Эти вопросы были у обоих в головах, но никто и не думал задавать их в этой тишине. И как бы сильно они хотели услышать сейчас то самое, обычное и простое слово: «люблю». Но прекрасно понимали, что услышать его можно только во лжи, которую они терпеть не могли, но сейчас… Сердце требовало утешительной неправды, требовало слов, но само не могло выдать и звука и, казалось, вот-вот остановиться. — Ну… ты сам всё понимаешь. — тяжело, словно тратя последние силы на эту фразу, вдруг сказал Юра и, наконец, отвёл глаза в сторону. Несмотря на то, что он давно уже понял, что никаких прежних чувств к Никите он не испытывает, ему было стыдно до глубины души. Ведь он предал и самого себя, но уже четко осознавал, что тянуть с этим было нельзя. — Я… — вдруг начал Никита, но тут же оборвал себя. Все будущие разговоры он счёл пустыми и оскверняющими их совместное прошлое. — Прости, прощай. — кротко закончил он, поднимаясь с кресла. И самой уверенной походкой, словно ничего не случилось, он оделся и, со спокойной учтивостью собрав немногочисленные вещи, ушёл из квартиры. Всем своим видом он стремился показать, что всё произошедшее нисколько не ранило его, чтобы не заставить Юру смущаться и чувствовать себя виноватым.