Весна

Тишина. Солнце заглядывает в комнату сквозь щель между шторами, Ген сонно приподнимает голову, нежась под лучами и полной грудью вдыхает приятный запах весенних цветов, что сквозь приоткрытое окно полностью заполнял собой комнату. Тепло, спокойно, комфортно, словно Асагири каким-то образом попал в сказку. Может, спит ещё? Сквозняк обдувает щеки, он тихо, беззвучно хихикает и тянется вперёд. Так хочется обнять, спрятать лицо в чужом плече, покрыть поцелуями щеки и шею, запустить руки в волосы, притянуть ближе и ласково коснуться губ, раствориться в этой нежности и бесконечной любви. Прижать ближе к себе и больше никогда не отпускать… Замирает. Сердце пропускает удар за ударом, дыхание задерживается и он наконец открывает глаза. Точно, как же он мог забыть — эта сказка с плохим концом. Место рядом аккуратно заправлено, холодное и покрытое тонким слоем пыли. Ген не смеет его трогать, пусть и знает — на нем лежать больше никто никогда не будет. И убрать сил у него нет, он все еще тянется слегка, утыкается носом в чужую подушку, надеется почувствовать приятный, родной запах этого человека, но вместо этого его встречает только запах пыли и хлопка. Никакого больше лёгкого запаха химикатов и ели, который сливался бы с запахом полевых цветов, из-за того, что ночью Ген опять совершенно-не-специально придвинулся поближе. Когда-то они уже просыпались так. Никто не обращал внимание на такие мелочи, как название того, что между ними — недоотношения или передружба. Они просто просыпались вместе, ластились о нежные касания друг друга, целовались осторожно, сонно, ласково, обнимались ещё, кажется, вечность, после того, как веки разлепили и встретились взглядами. И они долго ничего не говорили, улыбались, вглядываясь в радужки. Он тянулся руками — грубыми, в некоторых местах с ранками и мозолями — и нежно укладывал ладони на его щеки. У Гена глаза — глубокий океан, в отражении которого прячутся звезды. Он тонет и ничуть не жалеет — дыхание придерживает и полностью расслабляется, позволяя себе пойти на самое дно, губами по чужим мазнуть и почувствовать ответ в той же манере. И как же хотелось вновь эти прикосновения ощутить, раствориться в любви и нежности, прижаться ближе и носом в чужую шею уткнуться, полной грудью вдыхая лёгкий запах химикатов и ели, который сливался бы с запахом полевых цветов. И как же Ген жалеет, что в последнее утро он к чужому ушку не наклонился, не прошептал тихое «люблю», не услышал в ответ смешок и не почувствовал ещё один особенный поцелуй на губах. Ишигами Сенку пропал в экспедиции четыре года назад. Ген не смирился. Ген все еще ждет. Ген представляет его касания, но больше не плачет. Тело наливается привычной за столько времени тяжестью, что идет прямо от груди — что же там такое? Может, он заболел? Спросить бы у кого, да они только сочувствующим взглядом его провожают и по плечу хлопают, уходя и вновь оставляя его в одиночестве. Ах, вот оно что, сердце значит, да? Он смотрит в зеркало и где-то на фоне ему опять мерещится зелено-белая смешная макушка, которая напоминает ему лук порей. Асагири больше не оборачивается. Выглядит он просто отвратительно, честно сказать. Под его глазами мешки, лицо приобрело нездоровый бледный оттенок. На улицу выходить совершенно не хотелось. Не хотелось больше ничего в принципе. Тяжесть в груди не давала сделать ни вдоха, он больше не слышал ни своего биения сердца, ни птичек за окном, ни весны в целом. Какое сегодня вообще число? Разве это важно? Есть ли в этом всём смысл? Зачем двигаться дальше? Он бы хотел, чтобы я жил спокойно. Но его здесь нет, верно? Зачем мне продолжать? Мне стоит исчезнуть? Мне стоит—? Мысли покрывает тихий, неуверенный стук в дверь. Гену плевать, что он выглядит помято — жители деревни давно уже привыкли. Зачем приходить вообще? Знают — от него толку никакого больше не будет. Он идёт к двери шаг за шагом, шумно вздыхает и дверь открывает. О. Ген не заметил, как на улице пошел ливень. Уже вечер? Весной даже во время грозы тепло, но человек перед ним дрожит, смотрит на него словно уличный щенок. Что за запах? Цветы, дождь, химикаты и ель. Чужие мокрые волосы липнут к его лицу, плечам и шее. Он промок до нитки, улыбается уголками губ — кажется, менталист впервые видит его настолько неуверенным. «У меня глюки?» Чужие объятия ощущаются совершенно по-живому, он тихо извиняется за сломанный блок коммуникации на ракете и утыкается носом в чужое плечо. Ген дрожит, делает глубокий вдох и шепчет, сдавленно, губы поджимая, спрашивает, кто ещё знает, что команда жива. В ответ получает такое же тихое «Снайдер у Ксено, Кохаку у Рури, Рюсуй у Франсуа…» — А Сенку у Гена. На глазах неожиданно резко выступают слезы. Ген нервно хихикает, цепляется за чужие плечи и рыдает. Громко всхлипывая, крупно дрожа в чужих руках, давая вырваться всему, что у него копилось внутри все эти четыре года. Почти кричит, зажимая зубами чужую одежду и где-то на фоне слышит, что капли ливня стихают. Он слышит пение птиц, шелест листвы деревьев, открывает заплаканные глаза и оглядывает поляну недалеко — там много-много полевых цветов, таких красивых, ярких, прямо как четыре года назад. Поднимает взгляд на Сенку и видит слезы на его щеках. Он плачет совершенно беззвучно, Гена ближе к себе прижимает и они стоят так целую вечность. Он все еще не верит, что это реальность, чужие плечи не отпускает. Черная накидка, заменившая его хаори, почти полностью промокла, но ему плевать. Он больше не чувствует тяжести, вдыхает полной грудью чужой запах и смеётся сквозь слезы — действительно счастливо, впервые за столько времени. Кладет руки на чужие щеки и безостановочно шепчет «люблю, люблю, люблю…», пока его не затыкают поцелуем — нежным, но столь желанным, что они не отстраняются друг от друга, пока задыхаться не начнут. А после этого Сенку покрасневшими губами беззвучно шепчет «я тоже тебя люблю, Ген». Теперь для него действительно наступила весна.