Я — твой собственный эксперимент

— Арс, я дома! Арсений сильнее вгрызается в бутерброд — не ест, почти насилует. Он бы притворился, что его здесь нет, затаился на кухне, как хищный зверь в засаде, но его отчаяние, скрип зубов о бутерброд слышно и с другого конца города. И глаза закрыть не получается: то ли от недосыпа, то ли от окончательно поехавшей крыши, Арсений через стены видит. Как в коридоре Антон светит своей невозможной теплотой без лампочки, трясет головой и отряхивает пуховик. Как оставляет на паркете мокрые следы из снега с грязью, скидывает берцы, наплевав, что снова сдвинул коврик, корчит рожи перед зеркалом. Большой ребёнок — и Арсений видит это все. Пальцы, поправляющие челку, слышит звук колец — Антон гремит как привокзальная цыганка или как железный дровосек. Через стену чувствует тепло — в груди, под ребрами, на языке, — и просто мечтает исчезнуть. Он свихнулся, совершенно точно. На одном конкретном человеке. Широкие шаги все ближе к кухне, нарастают как будильник. Коридор какой-то бесконечный, а не два на два, уши затыкает ватой, и, когда Антон заходит, Арсений все-таки зажмуривается. — Привет. Бесполезно. От Антона он почти ослеп. Через закрытые глаза прекрасно видит, как расслабленно Антон улыбается. В его волосах перебегают не растаявшие до конца снежинки, щеки после улицы холодные и красные, а ладони с тыльной стороны покрыты некрасивой коркой. Арсений ежится — от холода, конечно, — когда те же руки осторожно дергают его за челку; не больно, но чем-то электрическим стреляет. За спиной коротко хмыкают, и на секунду кажется, что пальцы, пробежавшие по волосам до низа шеи, двигаются по его замерзшей коже слишком мягко. Бутерброд невкусный абсолютно. Арсений жует скорее по наитию, потому что завтра на работу и ему нужно нормально питаться, чтобы позорно не свалиться в метро в обморок. Такое уже было в прошлом году, когда Арсений, с головой уйдя в новый проект, примерно на неделю вычеркнул из лексикона слова вроде «еда», «сон», «секс» и «душ». Антон ему потом таскал в больницу апельсины. Арсений быстро кивает и пялится на свою чашку — как будто под его тяжелым взглядом вместо кофе в ней появится как минимум изысканный виски. Или как там в «Гарри Поттере» было? Чашка не виновата, на самом деле. И в том, что вместо виски в ней дешевый растворимый кофе, что за окнами глухой февраль и что Арсений злится. В том, что Антону на него наплевать, она не виновата тоже, но Арсений держится за ручку как капкан: почти до хруста в нежных чашечных суставах. В носу по-прежнему свербит, как будто насморк, и Арсений краем глаза наблюдает: как Антон, что-то тихо напевая себе под нос, размашисто летает по всей кухне, задевает одинокие цветы на подоконнике, гремит кастрюлей, почти скидывает на пол скатерть — а хотел всего лишь сделать чай. Он настолько притягательный в своей нелепости, что вместо едких комментариев — как слон в посудной лавке, мамаево нашествие, мартышкин труд — Арсений только краешками губ улыбается. Антон ни в чем не виноват — как и бедная чашка, которая почти умоляет о пощаде. Он не заставляет обреченно прикрывать глаза и тихо морщиться от каждого «я дома», кусать губы и неловко замирать от взгляда, жеста: абсолютно от чего угодно. В себя влюбляться он не заставляет тоже, но и здесь Арсений действует наперекор. Он проклинает тот день, когда поддается на жалкое «Арс, ну давай вместе хату снимем, вдвоем же дешевле» от обычного, ничем не примечательного одногруппника, с которым было весело напиться после закрытой сессии, завалиться в клуб среди ночи — и потом по темноте возвращаться в общагу, горланя на всю округу пьяные песни, перебирать мелочь в карманах, чтобы наскрести на такси, и прятаться от ментов по подворотням. Резкий поворот от «обычный, неуклюжий, стрижка идиотская» к умоляющему взгляду «трахни меня прямо здесь» Арсений пропускает — врезается на полной скорости, сшибает сразу все ограды, и мысленно считает «раз, два, три», когда Антон проходит рядом. А он рядом постоянно — они вместе живут, иногда вместе спят: у Антона с детства какая-то фобия, его мучают кошмары и он приползает к Арсу в комнату посередине ночи. Ему спокойно, Арсению не сложно, но у Антона руки длинные, раскидываются по всей кровати — он лезет обниматься, и Арсений медленно сходит с ума. Представляет, что лежать вот так рядом — обычно, что можно сдвинуть пальцы чуть подальше и коснуться, сжать чужое плечо, провести вдоль шеи и погладить. Антон горячий, по температуре вряд ли холоднее печки, и только глубоко внутри Арсений мерзнет. Не то чтобы он не пытался. Делал какие-то намеки — сначала в шутку, потому что сам таскался по свиданкам, а Антон вечно торчал один в квартире, предпочитая походам в театр, ресторан — или просто быстрой дрочке в туалете — игру в Доту. Потом уже открыто — наклонялся, терся, соблазнял; в общем, вел себя так же, как при десятке парней, с которыми у него что-то было. К Антону он привык. В Антона он влюблен. И разбивается на миллионы крошечных кусочков от простого, без подтекста, «Арс, я дома». Как будто дом и правда общий — его и Антона, что они не два в совсем недавнем прошлом студента, едва устроившихся на нормальную работу. Он чувствует себя ненормальным извращенцем, когда в паху начинает жечь только от хриплого, с едва заметной насмешкой голоса. От касаний за плечо, от взгляда — от улыбки, невозможно теплой и до ужаса родной. Входит в привычку спать в длинной футболке — она жмет и колет, но Антон может в любой момент нырнуть к нему в комнату и развалиться на соседней половине кровати. Для окружающих они давно престарелая пара женатиков, которых почти невозможно увидеть по отдельности. Два слипшихся пельменя, которые не расцепишь даже в кипятке — уже проверяли, когда неудачно оказались на соседней улице, где как раз прорвало трубу. Антон тогда еще сильнее прилип, быстро и так правильно задвинул Арса себе за спину и потащил через дорогу почти за руку, как глупого ребенка. Антон точно с какой-то другой планеты, потому что одной своей улыбкой что-то окончательно повредил в арсовой голове — навлек венец безбрачия, надел пояс верности или просто влюбил до невозможности: с его появлением Арсений больше никого не хочет. Потому что есть Антон — красивый, горячий, с невозможно целовательной родинкой на кончике носа. И есть сам Арсений, позорно бегающий в ванную каждый раз, когда его просто касаются. — Да не складывается че-то, — врет, не моргая, когда Антон мимоходом интересуется, почему который вечер подряд Арсений зависает с ним дома, а не бежит на очередное свидание. — Уже всех перетрахал? — и Арсений искренне возмущается. У него, вообще-то, был всего один официальный парень — и тот, в далеком одиннадцатом классе. Сейчас Арсений только общими мазками помнит его внешность, а короткие свидания — на один раз, чисто из спортивного интереса — не делают из него бабника. Или как там называют таких геев? — Все сказал? — Арсений фыркает, за подбородок поворачивает голову Антона в сторону экрана — и чувствует, как пальцы колет. Он просто любит флиртовать и без понятия, как рядом со своим соседом превращается в неадекватно мямлящее существо. И правда, что-то не складывается. Он никого не хочет. А от голоса Антона у него встает. И контролировать себя с каждым разом все тяжелее. У них же, ну, та самая крепкая мужская дружба. Подумаешь, иногда спят в одной кровати — но у Антона кошмары, а еще у них квартира старая и окна деревянные. Вдвоем легче платить за квартиру, ездить на работу в общий офис, гонять в кино, на картинги, на хитровыебанные выставки художников, про которых ни один нормальный человек (кроме Арсения) ни разу в жизни не слышал. Завтракать в кафешке за углом, потому что только там подают идеальные круассаны на сливочном масле и вкусный лавандовый раф. Смотреть сериалы, растекаясь по дивану, чувствовать собой чужую кожу — Антон трогает его волосы, которые вечно лезут почти в экран ноутбука, мешают; он их поправляет, почти гладит — и Арсений снова умирает. А его терпение примерно на нуле. В нем скапливается напряжение, то самое, которое зарождается четко в паху, печет так, что футболка мокнет и неприятно липнет к телу, даже запах характерный появляется. Он теряет всю свою сноровку соблазнителя, валяясь на диване, плавясь как желе под пальцами Антона — и не выдержит вот-вот. Арсений думает, что если не потрахается прямо сейчас, взорвется натурально. Он Антона где-нибудь зажмет, напрыгнет в темном коридоре «дома» — в себя вдавит так, что кости захрустят. Но он не хочет рисковать: как говорится, секс сексом, а дружба врозь, и Арсений, пусть и чувствует, что больно, рисковать Антоном рядом не готов. Поэтому Арсений лезет в Тиндер. В юности (как будто ему пятьдесят, а не двадцать четыре) он баловался сайтами знакомств, сидел даже на, прости господи, Дай Винчике, но ни разу дальше короткой интрижки дело не заходило. Ему, если честно, больше и не нужно. Да, он никого не хочет, потому что в голове Антон, но тот все время рядом — и член вечно в боевой готовности, как будто, прижмись, и сразу все станет понятно. Хочется просто расслабиться, снять напряжение — в паху узел такой крепкий, похлеще морского, и Арсений без понятия, как его развязать, чтобы восстановить дыхание. Он не может не закинуть последнюю удочку, когда открывает Тиндер прямо у Антона перед носом — в очередной вечер за совместным просмотром «Друзей». Арсений помнит все серии наизусть, может воспроизвести любой диалог и с любого момента, но «Друзья» — их что-то общее, и эти вечера он не отпустит. Антон над ухом только тихо хмыкает, когда Арсений почти тычет ему в лицо иконкой приложения для знакомств. — Созрел, наконец? — Да, — Арсений вымученно улыбается. Рука Антона у него на плече, они почти обнимаются — всего миллиметр, и Арсений сможет уткнуться ему в шею, вдохнуть этот запах, от которого, уверен, кончит в ту же секунду. — Захотелось чего-то нового попробовать. Ему не везет с самого начала. Этот страшный, этот дохлый, этот вообще похож на Антона — вслух Арсений этого не говорит, тяжело сглатывает и побыстрее перелистывает. Антон, зараза, откровенно ржет — комментирует всех, на ком Арсений задерживается чуть дольше, чем на пару секунд. И Арсений растворяется: этот вечер — диван, два бокала пива, выученные наизусть «Друзья» — так похож на то, что было в самом начале их соседства. — Что думаешь? — и совета у Антона Арсений всегда спрашивал. Если девчонки могут обсуждать между собой парней, то кто и ему запретит? Тем более, Антон никогда не возражал. Подсаживался ближе, смотрел внимательно — и обязательно читал анкеты, потому что «внешность, Арсений, не главное, смотри шире, может, повезет». Не возражает и на этот раз, косит глазами вниз — немного, потому что экран телефона буквально у него перед носом: — Не знаю. Странный какой-то. — Странный какой-то, — передразнивает Арсений, — а как же твое пресловутое «внешность не главное»? — Да ты посмотри на него! На маньяка похож. Следующий слишком низкий — «он же тебе в пупок будет дышать, Арс, какой уж тут секс?», еще один, в военной форме, точно полицейский и «вдруг он тут отлавливает таких как ты?». Ни одного из этих парней Арсений даже не запоминает, а насмешливое «таких как ты» бьет прямо под дых — потому что Антон не такой, он просто дружеский друг, и Арсений тонет в своем болоте в одиночестве. — Этот вообще на гея не похож. — А ты прямо по лицу определить можешь, да? Эти стереотипы Арсений ненавидит сильнее всего. Да, он обожает джинсы в обтяжку, всякие крема и иногда ведет себя чересчур манерно — это же не значит, что он гей. Да, гей, но с его лицом это никак не связано. Арсений, между прочим, кризис ориентации переживал очень тяжело, и только года через два смирился с тем, что девушки его не привлекают от слова совсем. — Ну не знаю, — Антон задумчиво жует губу, и Арсений в который раз залипает, чувствуя, кто кровь приливает не только к щекам — в штанах тоже горячо. — Вроде, не твой типаж совсем. — А ты прямо знаешь, какой у меня типаж? «Если бы ты так хорошо знал мой типаж, давно бы лежал передо мной голый». — А знаешь, что, — Арсений даже удивляется жесткости в своем голосе. И правда, твердый, не звенит, не дергается, как бывает каждый раз рядом с Антоном. — Он мне понравился. — Вот этот? — неуверенно тянет Антон, и Арсений мстительно перехватывает телефон покрепче и старается этого парня внимательно рассмотреть — он же и правда тыкнул в первую попавшуюся анкету. Парень, ну… обычный. «Это ничего не значит», мысленно обрывает себя Арсений, он и про Антона первое время так думал, и вон, к чему все привело. Лицо широкое, светлые волосы и как-то по-дурацки выбриты виски. Фото в полный рост в профиле нет, но даже по плечам понятно, что парень довольно высокий, крупного телосложения — и ни капли не похож на Антона. Если честно, сейчас для Арсения это единственный критерий. И он пишет односложное «привет». На всякий случай пробегается по анкете, удовлетворенно ловит краткое «готов к экспериментам» и сбегает к себе в комнату — потешить свое эго, что Антон хотя бы капельку ревнует.

***

Все с самого начала идет по пизде — не через жопу, как бы сильно этого не хотелось, а именно по пизде, потому что вместо короткого «пересечемся где-нибудь?» Арсений зачем-то начинает общаться. Этого парня зовут Дима, он правда крупный и широкоплечий — Арсений убеждается, когда после обмена номерами получает в Телеграмм примерно сотню фото с разных ракурсов. Похоже, тот в Тиндере давно и сразу заходит с козырей: фото в короткой футболке, чтобы было видно мышцы, с голым торсом, чтобы намекнуть, что пресс там твердый и в него будет приятно вжаться языком. Кожа загорелая, улыбка теплая — и этого достаточно, чтобы ненадолго выкинуть Антона из головы. У них правда ничего общего — кроме идиотских шуток, которыми Дима начинает сыпать с самого начала диалога. Но Арсению почему-то и правда смешно, он даже записывает короткое голосовое, где просто секунд десять тупо ржет. И в ответ получает такое же голосовое с громким, звонким смехом, от которого в груди приятный зной. Арсений думает, что вот оно. Секс сексом, а на одноразовый перепихон с первым встречным он, как взрослый, серьезный, двадцатичетырехлетний мужчина больше не согласен. Они переписываются всю ночь — сначала в Тиндере, потом в Телеграмме, и даже «с добрым утром» и дурацкий смайлик сразу после пробуждения Арсения совсем не бесят — он улыбается. И решает — пора действовать. Вряд ли тот же Дима торчит в Тиндере, чтобы найти друга по переписке, а емкое «готов к экспериментам» то и дело притягивает взгляд Арсения словно магнит. Он специально уточняет у Антона, во сколько тот будет вечером, удовлетворенно выдыхает, что поздно — и это единственное, о чем они с Антоном говорят за последние несколько дней. Конечно, стремно приводить малознакомого парня к себе в квартиру, но и Арсений не из пугливых. Отели нынче дорогие, Дима живет где-то на окраине, а Арсений, пусть и в старой развалюхе, но всего в пятнадцати минутах на автобусе до центра. И Дима вроде как не совсем незнакомец, они переписывались — сколько? — ну, дня три, хотя есть ощущение, что знакомы не меньше вечности. Диалог льется как-то непринужденно, слова сами вылетают, и Арсений расслабляется: на маньяка Дима со странным прозвищем «Журавль» совсем не похож. На птицу, если честно, тоже. Поэтому через два неловких «привет», вполне дружеской прогулки от остановки до квартиры и две выпитых бутылки вина они — здесь. В обычной старой спальне, по мнению Димы, и где-то на седьмом небе от счастья от приближающегося секса, по мнению Арсения. Дима совсем не его типаж, Антон был прав, и… Арсений раздраженно шипит в сторону, как будто из того угла за ним наблюдает серая пугающая тень. Никаких Антонов здесь нет — на этот вечер Арсений вычеркнул его из своей жизни. Зато есть Дима, который пьяным ничуть не выглядит, улыбается глазами и губами — и его руки, те самые, что гладят Арса через джинсы по ноге, алкогольные совсем немного. Дима прокашливается. — Так ты, значит, гей? Арсений хочет огрызнуться: «а по мне не видно?», но быстро понимает, что Дима, вообще-то не виноват, что он Дима. И что руки у него другие, плечи шире, взгляд тяжелый — и что у него нет родинки на кончике носа. И Арсений улыбается жеманно. Потягивается — так, чтобы футболка немного сползла с живота и оголила пресс с тонкой дорожкой волос. Дима за ним наблюдает, прищурившись, и Арсений удовлетворенно хмыкает: — А ты, значит, нет? — Если честно, нет, — Дима отзывается с коротким смешком. Даже кивает для честности, но его пальцы — те самые, что в опасной близости от паха Арсения, твердят об обратном. — Нет, значит, нет. Просто потрахаемся? — Просто потрахаемся. — И никаких поцелуев? Раз уж мы оба тут не геи. Звучит глупо — и Арсений мысленно смеётся от бредовости всего, что происходит. Но ему плевать, если честно: он пьян, он хочет секса. И ему до ужаса нужен Антон. — Тогда представим, что это тройничок? — Арсений хищно улыбается, заталкивая поглубже все непрошенные мысли. Он тут, между прочим, делом занят — тянет Диму за воротник обычной белой футболки, почти дышит ему в рот. И даже не врет, сдаваясь в плен своей пропахшей алкоголем головы: это правда будет тройничок. Потому что с телом Дима, в голове — Антон. — Как МЖМ, только без Ж. Раз уж мы оба не геи. — Идет. — Давай сюда? Арсений подходит к стене и манит Диму пальцем. В паре метров незаправленная с утра кровать, от частых поездок на метро у Арсения болят ноги и спина, но заниматься сексом — трахаться — в постели… неправильно? Потому что под подушкой мысли об Антоне, его запах в складках одеяла. Дима нежный, аккуратный — футболку Арса стягивает осторожно, едва касаясь голой кожи широкой ладонью. Из него бы получился классный парень — с ним нескучно, даже весело, он сразу ощущается своим. И Арсений, даже не начав с ним отношения, уже ему изменяет — мысленно, ведь в голове опять Антон. «Идиотская идея», думает Арсений, «приводить парней к себе домой». Почти жалеет, что не согласился на отель — хотя бы на дешевый хостел, на который точно бы хватило денег. Потому что все вокруг вопит — неправильно; воздух тяжелый, электрический, и пахнет домом. Вся комната пропахла Антоном. Этот запах расползается по венам, когда Дима, скинув на пол уже две футболки, ведет широкой ладонью по ребрам. Поднимается все выше, щекочет немного, цепляет сосок — и сразу отпускает, чтобы горячо коснуться шеи. Руки у него правильные — широкие, но грубостью от них не пахнет, их в меру много; так, чтобы почти каждый миллиметр страдающей арсовой кожи был покрыт чужим теплом. Но на них нет колец — они только пекут, не обдают отрезвляющим холодом, не пахнут металлом. И, когда его целуют в чувствительное место за ухом, Арсений стонет не от облегчения — разочарованно. Паршиво. Он пытается сосредоточиться и ощутить каждое касание. Как Дима хрипло дышит прямо в ухо — мурашки распускает по всему телу. Арсений чувствует, что хочет, нагло трется пахом и удовлетворенно ловит бедром чужое возбуждение. Его хотят — это всегда приятно. Что его хочет такой классный парень — приятно вдвойне. Дима ниже совсем ненамного — идеально, чтобы шея Арса оказалась четко под его губами. Он даже не целует, мажет — размашисто, повторяет языком каждый след, и от двойных касаний хорошо. — Ты такой отзывчивый, — голос у Димы от возбуждения сильно ниже, почти рычащий — распускает по бедному арсову телу миллионы непонятных искр. Он стонет почти искренне — чужие руки, губы везде абсолютно. Трогают, целуют, просят: думай только обо мне. И Арсений отключается. Прилагает усилие, чтобы выкинуть из головы все мысли, закрытыми глазами видит черное пятно — и кроме них двоих здесь никого постороннего. Ненадолго задерживает дыхание, чтобы очистить лёгкие, выбить из души этот пронизывающий запах — Антон, Антон, Антон, — и размашисто выдыхает, когда снова дышит, а в районе носа только мало знакомый древесный парфюм. Почти выходит раствориться, пока губы Димы снова возле уха, цепляют мочку — и несильно кусают, когда Арсений, осмелев, обхватывает руками его зад. На Диме самые обычные джинсы, не широкие и не в обтяжку, но задница наощупь привлекает. — Может, в кровать? — Нет, — Арсений слабо протестует. Сильнее сжимает ладони, почти впивается до крови в ягодицы, чтобы удержать Диму на месте. — Хочу здесь. Ни кивка, ни согласия вслух — Дима даже не моргает, смотрит своим взглядом с поволокой. У Арса под лопатками стена с потрескавшейся краской, немного колет, когда он по этой краске ерзает голой спиной, но первый поцелуй в сосок все напряжение сбивает. Дима не торопится, целует ещё раз, высовывает язык — длинный, широкий, как и все его тело, лениво лижет. В штанах тесно, Арсений тихо скулит и крутит тазом — и чужое возбуждение, которое касается его бедра, ничуть не помогает. Он в узле, в какой-то гребаной головоломке, из которой не сможет выбраться, пока как следует не потрахается. И Арсений здесь за этим — и Дима, который лижет его грудь размашисто, касаясь напряженных сосков только кончиком, здесь ровно по той же причине. Даже отключиться получается — правый сосок в горячем рту, мокнет, липнет; ещё сильнее набухает. Второй под ладонью, его перекатывают пальцы и едва заметно жмут. И в голове — сплошной туман, размытое пятно и ни единого четкого образа. Ему хорошо. Ему хорошо до одури, становится ещё чудеснее, когда Дима, поймав его поплывший взгляд, смотрит прямо: устанавливает четкий контакт глаза в глаза, не отпускает — и чертит своим блядским языком дорожку от пупка до шеи. Арсений скоро кончится — как личность, и как человек, который хочет трахаться. Он возбужден настолько, что не понимает, как ещё способен тереться через джинсы членом о чужой живот, а не пачкать эти ребра своей спермой. Он дышит хрипло, что есть силы открывает шею, откидывая голову — об стену и затылком больно, но ещё больнее возле члена, и Арсений не протестует, когда твердая рука расстегивает его штаны. Арсений потерян, мало что соображает — даже любимых «Друзей» сейчас не процитирует. Он, конечно, знал, что возбуждение опасно, но чтобы сойти с ума — и вот так? От чужой руки, которая по-хозяйски расправляется с ремнем и лезет под трусы, обхватывает напряженный ствол и неторопливо двигает вверх-вниз, пока оглушающе горячие губы снова на шее, творят какое-то немыслимое безобразие. Арсению осталось совсем мало. Он ещё размашистее трется, сильнее выпирает членом, как будто рука Димы способна объять его целиком; этих осторожных, почти ласковых касаний недостаточно, он хочет больше — когда палец трет головку, цепляет ногтем по уретре, Арсений почти воет. Скулит, закинув голову так сильно, что связки на шее хрустят. Цепляется за плечи Димы обеими руками — они широкие, и это так удобно, что Арсений едва не мурчит благодарно. Через джинсы неудобно, Арсений пытается взглядом подсказать — умоляет, — что от них нужно избавиться как можно быстрее, но Дима медлит. Издевается или играет, опускает руку ниже и почти до боли стискивает в кулаке яички. Грубо мнет — до пелены перед глазами, перекатывает между пальцами; дышит четко в место между ухом и ключицей, как будто знает Арса наизусть. И Арсений сдается. Зажмуривается так, что в глазах исчезает любой намек на четкую картинку, только белые расплывчатые пятна. Он плохо слышит, что происходит вокруг: единственный звук, который привлекает его эпицентр, тяжелое дыхание под ухом. Ему нужно больше, он соблюдал негласный целибат, который сам же себе и придумал, слишком долго, и, когда широкая рука уверенно трет по промежности, Арсений стонет: — Анто-он. Он затыкает себе рот — пытается засунуть сразу весь кулак, потому что из глупого, опьяневшего рта хочет вылиться очередная порция лишенных смысла букв. Дима ничего не замечает, продолжает колдовать своей рукой в штанах, только дышит слишком тяжело, его дыхание выходит через нос и рот короткими рывками. А у Арсения по-прежнему перед глазами пятна. Те звездочки на белом фоне, обступившие его со всех сторон пугающие тени. И в дверном проеме — темная фигура. Он даже моргает — вездесущий запах из-под носа испарился, кровать уже не кажется холодным местом для измены. И только в глазах всякий бред, потому что Арсений вдруг четко видит Антона. Одну размытую фигуру, потому что в комнате темно. Скрещенные на груди ладони, потому что в этом месте больше всего черного — под цвет его толстовки, в которой он уходил с утра. Ещё Арсений чувствует дыхание, недовольное, тяжелое, горячее, и чужой пропахший воздух обволакивает с новой силой. Арсению неловко — похоже, и правда Антон, вполне настоящий, а не тот, что вечно в голове. Облокотившийся на дверной проем, скрестивший руки — и зачем-то смотрит прямо на него и взглядом заставляет испариться. Арсений смотрит в ответ. Ему нечего терять. Подумаешь, сосед вернулся раньше времени с работы и застал его во время секса. Классика, такую вам покажут в каждом первом сериале, но под ребрами стучит до дикого абсурдно. Антон. Он здесь — он видит, как Арсения целуют вдоль груди, как гладят между ног и как сжимают член одной рукой под кромкой черных боксеров. Он своим невозможным запахом мешает все пространство, чертит что-то в голове Арсения — вот здесь логика и чувства, а вот здесь — чужой горящий взгляд, который для чего-то держит и не отпускает даже на секунду. — Все норм? Откуда-то снизу, Арсений быстро моргает. Он немного потерялся, почти удивлен, что рядом посторонний голос — не тот, что молча наблюдает из-под складок дверного проема. Все те же широкие ладони — нетерпеливо дергают за молнию, и этот звук внутри Арсения что-то разрезает пополам. «Почему ты здесь? Зачем так смотришь?». Антон не уходит. Все ещё стоит и смотрит. Как с Арсения снимают джинсы и он остаётся голым целиком — и ни о какой неловкости нет речи. Арсений расправляет грудную клетку, едва не хрустит спиной. И смотрит в ответ так же прямо. Он не понимает, как Антон зашел — так бесшумно, хотя обычно топает как слон и сшибает абсолютно все на пути. Как Дима, чертов глухой, не обращает на него внимания. И вдруг кажется, что это — грязно. Пошло и развязно так, что в голове искра. Арсений громко стонет, глубже вжимает голову Димы в себя, почти заставляет уткнуться себе в грудь — и от собственного звука вот-вот лопнут барабанные перепонки. Антону нужно — что? Посмеяться, доказать, что он был прав и Дима не его типаж? И Арсений тоже хочет поиграть — пускай, раз Антону так угодно. Он будет смеяться последним, кусать локти. Главное, что Арсу сейчас хорошо. — Вот здесь, — он откровенно подставляет шею. Проводит по ней пальцами, касаясь невесомо, самыми подушечками — но так, чтобы Антон, чертов Антон, от своей двери не потерял ни единого жеста. Его шею целуют, и Арсений растекается. Тепло, мокро, приятно. Губы ощущаются так правильно, как будто были рождены для этой шеи — пухлые, широкие. Четко под носом с родинкой на самом кончике. Он не отводит от Антона взгляда — смотрит хищно, держится за плечи Димы как за единственное устойчивое изваяние. Его спина мокрая, пальцы соскальзывают, и Арсений позволяет себе зацепиться за них глубже и ногтями — его не тормозят. — Сними это, — мелкими дрожащими движениями дёргает за шлевки джинс, которые по-прежнему на Диме. Смотрит четко в цель — повыше его плеч, в сторону стены с открытой дверью, и лишь краем уха слышит, как расстегивается молния. Дышит стоном мученика, когда под его тяжелым взглядом, словно лев напротив дрессировщика, заторможенно, упрямыми руками Антон тянет вверх свою толстовку. Дима снова рядом — всем своим массивом обнимает, почти до боли давит в стену. Арсений теряется, где его руки, а где губы, потому что Димы много, он везде: целует, гладит и немного отрезвляет, возвращает в чувство легкими щипками. Но он все равно далеко: гораздо дальше этой стены, которую Арсений подпирает всем телом, гораздо дальше дверного проема, в котором застывший Антон непослушными пальцами расправляется с молнией на собственных джинсах. Дима в параллельной вселенной. Там, где Арсений не смотрит на Антона так жадно. В полумраке комнаты Антона видно слабо, но Арсений его видит — постоянно — даже сквозь закрытые глаза. Он видит и сейчас: как напряженно дёргается кадык, слышит звуки сглатываемой слюны. И чувствует — повсюду этот чертов запах, от которого Арсений неуверенное мямлящее существо. Чтобы заставить пересохшие губы слушаться, язык чуть сильнее ворочаться во рту, Арсений прилагает усилие — на это уходят последние ноты самоконтроля, и он размякает в руках Димы поверженной, безвольной куклой. Дима снова совсем близко, почти дышит четко в рот — и Арсений как лишенный воды путник захлебывается в нехватке поцелуя. Но не может, хотя губы колет, они почти трещат едва заметными электрическими вспышками. Не потому что так договорился с Димой — потому что Антон далеко, и Арсений не почувствует его с такого расстояния. А ему нужно — чтобы руки, которые кружат по внутренней стороне бедра, стали чуть мягче, пальцы — длиннее и покрылись металлическими кольцами. Чтобы в воздухе стало ещё горячее, до больного почти, и этот взгляд — напротив, от двери, потек безумством. Чтобы немного отвлечься, Арсений жмёт Диме на плечи, заставляя опуститься на пол. Тот безропотно подчиняется, и от этой покладистости немного кружит голову. Дима перед ним на коленях так правильно, Антон напротив — вызывающе, и тело Арсения простреливает дикой судорогой. Он слышит, как Димины колени легко ударяются об пол, звук неприятно режет уши, но Арсений даже под пулеметной очередью не сместит свой взгляд и на миллиметр. Ему просто не хватит сил. — Возьми его, — и командует он пересохшим голосом. Дима снова слушается, совсем ненадолго зарывается носом в паховые волосы и тягуче вдыхает, прежде чем коснуться члена языком. Он не разменивается на нежности с головкой, берет сразу за щеку и до середины. Сосет, распространяет по длине приятные вибрации, когда туго сглатывает — и у Арсения во рту примерно такой же комок. Потому что он видит — чувствует, до самых кончиков поджатых пальцев, — что Антон напротив возбужден не меньше. У него тяжелое дыхание и зрачки наверняка заслоняют всю радужку, и смотрит он так, что пиздец. Когда Антон бессвязно накрывает рукой член, Арсений тоже знает — чувствует, как будто это его собственные пальцы. И отрывисто командует: — Подрочи для меня. И Антон подчиняется. Арсений без понятия, почему Антон, который должен задержаться на работе допоздна, сейчас стоит в дверях и безропотно выполняет все его команды, выдавленные охрипшим голосом. Почему не уходит, слушает каждое слово — и Арсений почти воет, когда Антон, не разрывая зрительный контакт, бесшумно запускает руку в штаны и начинает ей неторопливо двигать. И Арсений не выдерживает. Рывком поднимает Диму на ноги, меняет их местами — ладонью закрывает его глаза, почти давит, и сипло умоляет не смотреть. Димин член в кольце из пальцев, Арсений двигает рукой размашисто, не попадая в ритм, и смотрит четко в стену. И на ней — по-прежнему Антон. Ему сносит башню эта игра в подчинение — и оба, и Антон, и Дима, слушают его беспрекословно. Он почти не слышит за спиной шаги, но шею жжет горячими парами рваных выдохов. Горячий язык повторяет линию позвоночника — и Арсений тихо всхлипывает, жмется назад. По телу разряды электричества, но вместо трансформаторной будки — Антон и антонов язык. Арсений выгибается, всем телом просит больше — продолжает быстро дрочить Диме, умоляя его держать глаза закрытыми. — Только не открывай их, хорошо? Отпускает руку, потому что пальцам тяжело висеть в воздухе — а не болтаться безвольно вдоль тела. Его спина — сплошная эрогенная зона, Арсений чувствует каждый из своих позвонков, которые осторожными касаниями обводят по кругу. Он со всей дури обнимает Диму за талию, жмется к нему, как утопающий за спасателя на пляже Малибу и тычется в плечо, чтобы спрятать в нем горящее лицо. Поцелуи на спине все ниже. Вот так — правильно, до одури сносяще крышу. Осторожно, как будто Арсений соткан из тончайшего шелка, как под раскаленным железом горячо — и Арсений чувствует себя мечом на наковальне. Такой же вязкий и безвольный, с ним можно делать, что угодно. Поцелуи ещё ниже, по ягодицам пробегаются почти любовно, и Арсений, что есть силы, тычется под эти губы. Горячо, пиздец, башня давно отлетела, и он может только дергаться на месте и нетерпеливо крутить задом. Шипит, когда горячий — такой широкий, сводящий с ума — язык в опасной близости от сфинктера, дыхание на коже распаленное: он Антона хочет каждой клеткой. Его лижут быстро — разводят ягодицы в стороны, чтобы открыть лучший доступ, проводят по сжатым мышцам всего пару раз, и Арсений вцепляется ногтями Диме в бок — только по сдавленному шипению понимает, что переборщил, но ничего не может с собой сделать. Язык уже внутри, самым кончиком, но жестко; раздвигает стенки, проникая чуть глубже, а в душе Арсений давно бьется в предоргазменных конвульсиях. Двигается по кругу, в каком-то своем ритме — Арсений выгибается ещё сильнее. Когда язык снова на его бедре, чуть выше, на спине, Арсений уже не соображает. Растекается в чужих руках безвольной вязкой массой, тает — дает целовать себя везде, где только можно. Потому что дрочить, представляя это — совсем слабо по сравнению с тем, что в реальности. Потому что от Антона натурально трясет, внутри что-то воет и почти орет сиреной. Когда сзади едва слышно осторожную возню, а через два коротких промежутка в него осторожно входит палец, Арсений даже не находит силы застонать. Хрипа тоже не выходит, голос совсем не подчиняется — он беспомощно откидывает голову и благодарно жмурится, когда ее заботливо поддерживают. Второй палец не такой тягучий, врывается нетерпеливо, но простаты избегает — осторожно растягивает. Арсений даже благодарен, он боится, что это закончится слишком быстро: как только он кончит, и готов растягивать эту пытку до тех пор, пока не сойдёт с ума окончательно. Пальцы одной руки уже внутри него — один, второй и третий, а вторая ладонь ложится на член. Не дрочит — скорее просто гладит и пережимает у самого основания, когда Арсения трясет ещё сильнее. Ему срочно нужен взгляд Антона. Плевать, поплывший, черный, главное, прямой. Он извивается в его руках, пытается сложиться в букву неизвестного алфавита, чтобы заглянуть себе за спину. И губами почти умоляет: — Посмотри на меня. И Антон в который раз ему сдается. В его взгляде столько, что Арсения сбивает с ног — он плохо видит в полумраке, но с жадностью запоминает все, что видит. — Парни, вы че? Арсений хмурится, когда его блаженство разрывает посторонний голос. А Дима открывает глаза вместе с Антоном — и сейчас смотрит беспомощно, хлопает пушистыми ресницами как напуганный котенок. — Мы о таком не договаривались. И из медвежьей хватки Арса беспомощно пытается выбраться. — Останься. Тишину разрезает жесткий голос. Рядом с ним такой — впервые. Арсений жмурится, когда по телу рассыпает табуном мурашек, поджимает пальцы на ногах — и тело ватное, совсем не слушается. Он знает Антона смущенным. Знает смешным, усталым, раздраженным. А вот эта властность — первый раз. Ей бы Арсений без раздумий подчинился, если бы не сдался в этот плен уже давно. И он без понятия, почему Дима тоже слушается — перестает вырываться и неловко замирает на месте. Не протестует, когда его ладонь цепляют длинными пальцами, когда подносят ко рту и погружают прямо в рот. Арсению срочно нужна вода — он в натуральной засухе. Антон с пальцем Димы не играет, не обсасывает, представляя, что это член. Почти сразу выпускает из захвата рта, сцепляет с его пальцами свои и опускает Арсу на бедро. По температуре они разные совсем — просто тепло и оглушающе, пронзительно горячо. Арсения вжимают Диме в грудь, он оставляет на ней пару быстрых поцелуев. А пальцы — указательные скрещенных между собой ладоней — ведут четко по расселине. Топят своей линией и возле складок ануса совсем не медлят — осторожно входят на фалангу. Хочется сильнее, ещё глубже, но пальцы скорее щекочут, чем доставляют реальное удовольствие. Выходят и повторяют все с новым напором, оставаясь внутри ненадолго — мягко раздвигают стенки, двигаются в каком-то слаженном, едином ритме. Осторожно растягивают, и только по поджатым мышцам груди, в которые по-прежнему вжимается лицом, Арсений вспоминает, что Дима по-прежнему здесь. Его от Димы отрывают и толкают в сторону кровати. По ягодице прилетает слабый шлепок, но даже от него в ушах звенит. Арсений благодарит вечно опаздывающего себя за то, что с утра не заправил кровать — такое с ним редко, но сейчас спасительно необходимо, и он с наслаждением вдыхает запах одеяла. Пахнет просто одуряюще. По-прежнему Антоном. — Я, кажется, вас на чем-то прервал? За спиной тихий смешок. Он чудится уверенным, но за показным спокойствием в нем звенит что-то ещё. Хрупкое совсем, неразборчивое. И Арсений против воли улыбается. — Я посижу тихо как мышка. — Ему помогают подняться сразу в четыре руки, потому что сам Арсений двигаться не может. Смешно — в юности он баловался и разными БДСМ- штуками, как-то играл в доминирование, а сейчас банально потерял контроль от обычных поцелуев в спину и двух пальцев в заднице. И от горячего, разрывающего внутренности шепота у него все внутри поджимается, а возбуждение становится невыносимым: — Ты же сделаешь ему приятно? И Арсений кивает. Самостоятельно укладывает Диму на спину, так, чтобы самому уместиться между его разведенных ног на кровати. Прогибается в спине, показывая все, что нужно. Дима все ещё не кончил, его налитый кровью член напротив носа, и Арсений против воли облизывается: он слышит, как в другой части комнаты Антон тяжело опускается в кресло, как избавляется от джинс и остаётся полностью голым. Как быстро дрочит — тоже слышит. И перед закрытыми глазами — Антон, кусающий свою губу. Арсению до разрядки осталось совсем мало, поэтому он не разменивается на долгие прелюдии — берет сразу глубоко, насколько позволяет горло. Беспорядочно двигает языком, скользит им вверх-вниз — и слышит, что дыхание Антона тяжелее с каждым его гулким вздохом. Член у Димы толстый, но средней длины, поэтому Арсению не составляет особого труда заглатывать его почти до основания. Практика, полученная за долгие годы тренировок, член во рту заметно пульсирует — вот-вот разрядит. Арсений расслабляет горло, вбирает так глубоко, насколько позволяет организм — почти захлебывается собственной слюной, из глаз брызжут слезы, но все равно хорошо до одури. До белых пятен на закрытых веках. Арсений слабо всхлипывает, когда по спине невесомо пробегают пальцами — такими знакомыми и нужными в любой момент его жизни. Ему мало, но губы, что осторожно выцеловывают каждый позвонок, перебирают каждый миллиметр, его спокойствию совсем не помогают. Член Димы прямо в горле, за щекой — Арсений лижет и сосет, чередует, а в районе шеи нежное «Ты такой горячий, Арс, такой красивый, потрясающий». И это добивает. Он отпускает контроль, позволяя Диме вцепиться в его волосы и вбиваться в расслабленное горло быстрыми короткими толчками. Брызжет вязкой спермой, особо без вкуса — на языке сплошная пустота, когда спины касаться прекращают и Антон отходит. Арсений выпускает изо рта член Димы с громким хлюпом и устало роняет голову ему на грудь. Его успокаивающе гладят по волосам, нежно перебирают пряди, играются почти. И в чувство приводит только громкий щелчок крышкой. Смазка. — Давай, — Арсений не меняет позы, только выше поднимает таз, передавая полный контроль. Антон подтягивает его ближе за бедра, сильно давит пальцами — наверняка оставит крошечные синяки. И от этой перемены — нежные пальцы в волосах и приятная жесткость на бедрах — он чувствует себя напившимся до чертиков. Он уже растянут — и душой, и телом. Крутит задом, умоляя взять его прямо сейчас, потому что это все, о чем он мечтал последние несколько месяцев. Антон за его спиной, его пальцы на плечах и на спине — и крупная головка члена, которая упирается прямо в сжатое колечко мышц. Антон наклоняется — Арсений жмурится от предвкушения — и… его член проезжается по расселине и бьет о спину, когда Антон, что есть силы, наклоняется вперёд, почти ложится на него. Арсения немного плющит, потому что Антон в двух миллиметрах от губ Димы. Раз. Два. Три. И целует. Жестко сминает губы Димы в поцелуе, сразу проникает языком — Арсений видит это как в кинотеатре; как будто тайно проник на фильм, на который у него нет билета. Это зрелище не для него — Дима приподнимается, одной рукой обхватывает Антона за шею и поддается на все ласки, углубляет поцелуй, пока Арсений, все ещё зажатый меж двух тел, растерянно все это наблюдает. И вот это звук — его ревнивый собственнический рык. От несправедливости почти скулит, отчаянно рвётся наверх, разрывая преграду — Антон от Димы отцепляется, улыбается похабной и какой-то сытой улыбкой. И на Арсения смотрит с неприкрытой насмешкой. Одно короткое движение, чтобы выползти наружу. Второе для подсечки, чтобы Антон потерял равновесие и упал Диме на грудь. Ещё два — жалких и отчаянных — чтобы подтянуть его повыше, усадить к спинке кровати. Губы приоткрыты, дыхание выходит почти осязаемыми клубами, а взгляд бешеный — Арсений спешно облизывает пересохшие губы, потому что все это он видит взаправду, не во сне и не в ванной, куда пулей залетает, чтобы подрочить. Антон перед ним — возбужденный, с вставшим членом, прижатым к животу. Дышит тяжело, и его грудная клетка вздымается как после быстрого бега. А во взгляде — веселье. Арсений хрипло рычит. Перекидывает ногу, чтобы быстро оказаться сверху, потереться о член членом. В этой позе они почти одного роста и прямо напротив — призывно приоткрытые губы. Арсений смотрит четко на них. Едва не течет слюна, он панически облизывается, но губы не становятся ни на миллилитр влажнее — одна сплошная корка, которая вот-вот треснет. А Антон как будто научился читать его мысли, шепчет: — Просто скажи вслух. И Арсений, как завороженный, повторяет: — Я хочу тебя поцеловать. И это вместо разрешения, заменяет короткое «можно?» — Антон дёргает его на себя, в губы впечатывается со всей силы, и только от его языка, который сразу проникает внутрь, Арсений может раствориться. Антон в нем — даже до того, как, заботливо приподнимая за бедра, приставляет головку к анусу и помогает осторожно опуститься, не спеша и задавая плавный ритм. Проникает в него каждой клеткой, пока смотрит так волшебно, пока нежно лижет шею и ладонями придерживает ягодицы, разводя их в стороны. Арсений отвечает яростно — держит, что есть силы, руки у локтей, управляет, задаёт свой собственный ритм. И продолжает целовать, настойчиво и раздраженно, пытаясь с этих губ смыть все, что на них оставил Дима. Чужое — Арсений почти рычит, сильнее лижет губы, втягивает нижнюю и верхнюю по очереди. Языком своим цепляет за язык Антона, бедрами чертит восьмерку — хочет насладиться каждым миллиметром тела, где его касается Антон. Собственный член, который все никак не разрядится и бесконечно истекает прекамом, на каждом толчке упирается Антону в живот. Неприятно трется, дискомфорт ощутимый, но его компенсирует тугой узел в паху. Арсений дико хочет кончить — остервенело подмахивает, двигается как безумный, и помогает Антону, разводя ягодицы своими руками вместо его. Стонет тонко и надсадно, когда собственный член обхватывают кольцом из рук — и вместе с жаром они охлаждают серебром. Арсению хватает всего пары быстрых толчков — и спереди, и сзади, чтобы, запрокинув голову, как кукла, застонать и бурно кончить. От ощущения, как тугой узел внутри него разворачивается, ослабляет хватку и не препятствует свободному дыханию, Арсений расслабляется. Носом утыкается Антону в шею — она соленая и влажная, — позволяет Антону врываться в себя членом быстро и размашисто, толчками. И от спермы внутри горячо. А что делать дальше, он не знает. Антон гладит его по спине, и это единственное, что, Арсений уверен, сейчас ощущается до невозможного правильно. Пальцы собирают выступившую на коже влагу, перекатывают капли. И Арсений, не отрывая головы от тонкой шеи, почти жалобно скулит: — Только не уходи. Над ухом — тихий смех. — Куда я уйду? Ты развалился на мне как медведь. И руки со спины тоже никуда не исчезают. — Ты зачем это все? Ты же не гей. — Я такого не говорил, — мягкий, почти нежный поцелуй за ухом. — Но и не отрицал. И вообще, какая разница, когда речь идет о тебе. — Но… — Арсений непонимающе щурится, находя глаза Антона своими — от его шеи отстраняется почти с сожалением, но сейчас куда важнее нежность в его взгляде. Ему бы замолчать — сделать вид, что ничего необычного не произошло, подумаешь, потрахались — крепкую мужскую дружбу этим не испортишь? — С ума меня сводишь, Арс, — ещё один короткий поцелуй, в висок. Нежный настолько, что его топит до самого верха, он захлебнется вот-вот: не нужно ему никакого секса, если Антон просто будет его вот так целовать. Желательно до самой смерти. — Думал, с ума сойду скоро. И Арсений едко усмехается: если это все — вот эти поцелуи, неторопливые поглаживания вдоль спины — не его галлюцинация, а правда, то звучат они почти признанием. Бросает раздраженно: — И для чего вот это все? Что именно — все? Наверное, те взгляды, которые Арсений, сам того не понимая, постоянно оставлял на Антоне — на каждой клетке его тела. Его руки в волосах Арсения, совместный сон в обнимку. Его собственная глупая надежда, которая почти свела его с ума. Его игнорировали столько лет. Заставляли распадаться на миллионы атомов от невозможности лишний раз прикоснуться, сделать что-то не то, после чего Антон обязательно уйдёт. Взглядом пригвождали к месту, повторяли — это ненормально, вы друзья, Арсений, хватит думать о несбыточном. И в ответ — односложный смешок. — Так ты ж просто потрахаться хотел. Ныл, что не с кем, и что едва на стенку не лезешь. Арсений раздраженно отпирается: — Мог бы и помочь по-дружески. — И потерять все остальное? — ласково-заботливо, до самой кромки нежно. — Мне важно все, что между нами есть, понимаешь? Не хочу потерять это из-за одноразового перепихона. — Одноразового? — не то чтобы Арсений мечтал, что после секса они поклянутся друг другу в вечной любви и ускачут вдаль на розовом единороге — он ждал Антона слишком долго и готов потратить ещё несколько мучительных минут. Не больше — это точно. — Это значит, что я тебе тоже… — Очень сильно и очень давно. Выдыхает Арсений счастливо, хотя не может убедить себя заткнуться, если честно. Но он злится — столько долгих безнадежных месяцев мучений, им обоим, потому что нужно было просто открыть рот. — Подождал бы ещё немного, и пришлось бы носить цветы мне на могилу. Я бы умер от перевозбуждения, потому что с тобой невозможно просто. — Что насчет кухни? — Антон вдруг хитро улыбается и бодает его лбом в плечо. — Я слышал, что там неплохо получается бороться с перевозбуждением. Арсений вымученно стонет, но только для вида — потому что руки уже тянут за собой. И только сейчас он замечает, что чего-то — и кого-то — не хватает: — А где… Может, это все ему приснилось? Кроме них с Антоном в комнате никого. — Свалил, наверное, — Антон пожимает плечами. — Не знаю. По крайней мере, я видел только тебя. И Арсений — не Арсений, если удержится от ревнивой подколки: — И целоваться к нему полез, да? — Один-один? За эту наглую усмешку Арсений хочет ему врезать. Антон, похоже, это чувствует — с улыбкой тянет на себя и расслабленно целует в щеку. Тот самый поцелуй — неважно, когда и куда, главное, с той самой нежностью. — Я как увидел вас вместе, думал, что убью. Его. А потом подошел поближе, ты такой открытый, возбужденный… И у меня мозги отключило. Стоял и как идиот пялился, как тебя трогает чужой мужик. Думал, точно кукушкой отъеду. Больше ничего Арсению не нужно, он едва не подпрыгивает на месте. По-прежнему держит Антона за запястье — тянет за собой на кухню. Воплощать лечебный план. — Больше никаких экспериментов, ладно? — голос вдруг предательски ломается. — Только если ты захочешь… ты… я… — Да, Арс, я хочу быть с тобой во всех смыслах. И трепетный поцелуй в щеку — лучшее тому подтверждение.