Granting freedom.

В этом месте не было ничего по-цветущему живого: бетонные стены, что некогда были образцом первоначальной греющей чистоты, сейчас настолько смешались со скверной, что погрязли в гробовой грехе, воздух словно иссушил сам себя, помышляя спасти одного, однако сгубив абсолютно всех, вытеснил любой малейший намёк на влагу и текучесть первостихии, кандалы удерживали фигуру в безутешной вине на хладном полу, сочувствующе звеня от каждого движения старейшины, а, затем, сливаясь своими мольбами и тоской в сплошную какофонию от которой уже становилось тошно, и, наконец, холод, леденящий настолько, что замораживал, вводил в транс, саму душу, позволяя забыться в обморочном сне на пару минут. Действительно, его тюремщики очень позаботились о нём, оставив в этом скверном месте, душившим от избытка азота, сковывающем горло позолоченными обвинениями и коралловыми терзаниями. Ресницы дрожали под ощутимым слоем мороза, что властно заставлял скрывать два полноценных и бездонных моря тайн, туманил своими испепеляющими, однако фарфорово-хрупкими снежинками. Нежный лик оставался в статичном спокойствии, словно древний холод наконец-то усыпил его навечно под радость его надзирателей и их же пышное празднование. В безграничном мире рассудка сгустился туман, стирающий самосознание словно дешёвое полотно, а за тем выбрасывающий его в высь неба, словно на потеху. Раздумья Старейшины не задерживались надолго на слетающих с чужих уст речей, всё что ему доводилось услышать от редких визитёров этого смертного места, пропахшего терновником и честными страданиями, он игнорировал, Старейшина молчал, мечтая снова сидеть с теми, которые были самыми лилеемыми цветами на том памятном лугу, теми кто верит в его «я», те кто смеялся с ним, дурачился с ним и оплакивал тоже с ним. От последнего воспоминания, кажется, температура этого места безвозвратно упорхнула в самые недры многоликой бездны, ворующей лица. Он не хотел взирать на ту, однако почему то всё равно это сделал, откликаясь на родные голоса, с надеждой желая сбросить кандалы кошмара. К сожалению, это не вышло, позолоченный металл гулко прозвенел, не позволяя и шаг сделать прочь от умертвляюще-холодных объятий этого места, под задорный тысячеголосый смех бездны Старейшина пристыжённо укрыл глаза, уходя обратно в просторы сознания. Более он не считал нужным когда либо внимать чужим речам, все, кого хотела слушать его старая душа, на веки погрузили свои сознания в скверну и хаос, они уже не помнят его. «А должен ли ты помнить их? » Голос был настолько знакомый и одновременно с этим таинственно неизвестный. И почему то Старейшина вразумил ему, неощутимо опустив голову вниз в жесте соглашения, словно был обязан ответить, объясниться перед таинственным визитёром, на которого он даже не взглянул, но чьим речам хотелось дать волю убедить собственный обременённый терзаниями рассудок. «Ты такой лжец Дань Фен. Непревзойдённый лжец, врущий даже самому себе.» Шаги, судя по громкому эху и характерному стуку, направились к Старейшине, что все так же хранил гробовое безмолвие, словно это единственное что ему осталось, и оно таковым и было. В итоге Дань Фену, оставшемуся ни с чем оставалось только прокручивать в голове каждую деталь своего рокового греха, словно заевшую потрескавшуюся пластинку, которую пора бы выкинуть, да только жалко очень. И ему было жалко, Старейшина купался в жалости к самому себе, думая, что большего он никогда не получит, словно саморазрушение его первостепенная цель жизни. Будто сбросить это тело и перейти к следующему — единственный всецело правильно работающий в нём механизм. Однако чужая непозволительно жаркая ладонь, ласково греющая, проходится по щеке, растирая заледевшие раннее мокрые полоски на щеках, с уверенностью в движениях поднимает голову Старейшины, за чем — им обоим не известно, но почему то так нужно. За одной ладонью последовала вторая, трепетно поддерживающая нефритовую кожу столь похожего и столь же родного лица, колени невольно подогнулись от священности чужого блаженного вида, и он упал на колени пред древним драконом, словно пред статным величественным Луном, похожем на ослепляющий жемчуг, запертый океаном в коралловых ракушках, сквозь щели которых рвано пробивался блистательный свет чести. И почему то в этой тиши и полутьме, хотелось непозволительно много: согреть Старейшину, наполняя родственную душу собственным теплом, от которого было даже слишком жарко, затем, касаться его кожи, которая слишком целомудренно скрыта под одеждой, его слишком влекли чужие слегка посиневшие от холода губы и определённо точно потрескавшейся и обветрившиеся в этом горьком месте. Старейшина же желал зависеть от этого тепла, поэтому Дань Фен, уставший от дремучего мороза позволял это бережное бархатное мягкое касание губ, будто пришедший обращался с хрупким и изнеженным фарфором, а не со Старейшиной, вдыхая тёплое дыхание и взирая на неизвестного ангела с копьём в одной руке. Чужое тепло так захватывало воображение, от чего отстраняться не хотелось, желая большего, мечтая о том, чтобы продрогшая душа Старейшины горела также милостливо и ярко, укрывая своим пламенем друзей и близких, чего не смогло сделать его брошенное сердце. Поэтому он тянулся, не оборачиваясь на тугие кандалы, что выкручивали, сдавливали запястья, Дань Фен хотел ещё раз вдохнуть чужой свободный полноценный ветер, срывающийся с мягких алеющих наполненых жизнью уст, чтобы фантомно ощутить себя причастным к этому проявлению самолюбивого шторма. Поэтому Старейшина не молчит, целует, жадно и с чувствами, кашляя вместо приятного мычания, речь давалась с огромным трудом, каждый звук словно стекло в горле. Однако всё это казалось настолько неважным и коротко временным, что он не обращал внимание на собственный низкий и охрипший голос, смотря на самого себя и снова чувствуя, словно он самый дорогой и важный на свете. Дань Фен физически не мог обнять, как бы не рвался это сделать, зато его гость готов был разделить чужую страсть к теплу, обхватывая чужие плечи, тёплыми мозолистыми от копья руками оглаживая мягкие словно облака волосы, проходясь по всей их длине, подбадривающе поглаживая напряжённую спину. «Ты так завидуешь моей свободе, Фен-фен?» Ласково произнёс тот, чьё имя всё ещё было скрыто от выразительного взгляда Старейшины, однако "Фен-фен" не стремился исправлять это, словно это разделит их, обрушит последний мост, так что Дань Фен в бездну обрушил лишь обещание самому себе, хрипло и очень сипло вылавливая короткое признание, вглядываясь в всполохи ветра в чужих глазах, схожих с двумя цельными от полированными малахитами. И Старейшина видел всё то буйство шторма, что упрямо сдерживалось копьеносцем, выдыхающим безмятежный морской бриз, сводящий с ума. И доведя чужие чувства одними губами до очередной крайности, спаситель отстранился и выхватил копьё, ударя длинные цепи, что уже давно перевыполнили свою основную задачу в пленении. Преступник уже достаточно извёл себя виной и сожалениями, продолжать эту пытку более не имеет смысла, за этим он и пришёл, хотел освободить и дать принятие и любовь забытому, забитому Старейшине, что всё ещё покоиться в глубине души Дань Хена, чьи раны уже не принадлежат А-Хену, но болят от каждого воспоминания, от которого наворачиваются горькие солёные слёзы, выдигающие шрамы по новой. «Теперь ты тоже будешь свободен, принят и любим мной. » Подарив короткий бережный поцелуй он растаял дымкой, оставив всё тепло его бержно любимому Дань Фену.