Как я провёл лето?

Меня толкает знакомый. Как мы вообще оказались в одной группе? А, точно, ведь я и мои друзья – пять человек, а не четыре. Хотя друзья громкое название. Мы просто самые давние члены этого долбаннутого кружка. Пусть теперь компашки по трое мучаются, проводя время с отбросом общества. Ладно, я драматизирую. От мысли, как они меня воспринимают, охота закатить глаза. Но я притворяюсь серьёзным. — Юр, — тянет за руку знакомый, как его там. — ты в курсах куда идти? — Мгм, — киваю я, сдерживая раздражение. — туда. Нагло пальцем показываю на одну тропинку меж деревьев. — Но Вика сказала по-другому, — хмурится знакомый. Я морщу лицо. Пытаясь сдержать всю ту гамму эмоций, что хочу высказать этим олухам, я почесываю руку. Отвожу взгляд. Зачем вообще спрашивал тогда? И как его зовут? Кличут то ли Женя, то ли Жека. Лучше бы дома сидел, а не этот кружок юного геолога-эколога. — Но я тут уже был, — голос подводит меня именно сейчас, становясь до жути писклявым. — с младшим братом, надо идти по той тропе… Я ответ я слышу смех группы. Злиться сил нет. Пусть утирают свои слезы и валяются в истерике. Ведь они впервые встретились с ломающимся голосом! Больно. Я расчесал запястье до крови. — Идём, как сказала Вика, — теребя волосы и хихикая, говорит знакомый. — Хорошо, — хмыкаю я. — но я пойду один. Не охота мне с вами лишние минутки времени проводить. Возитесь свои часы. Я, вдалбливая ноги в землю, топаю вперёд. По той дороге, по которой хотел я. Кажется кто-то даже следует за мной. Лиля. — Эй, ты обиделся? — заговаривает она. Какое там обращение её до жути раздражает? Я напрягаю мозг, морщась. Закрываю веки, до боли сжимая. Вспомнил. Улыбаюсь. — Сгинь, Лариса. — Я Лиля. — Лариса. — Ну, и мерзотный тип, — смеётся она. А я злюсь. Возможно, вот сейчас стоило бы ухватиться за этот шанс. Дружба – это то, что закладывается с детства. Но я не учавствую в этом процессе. Меня всё равно не услышат. Всë равно по итогу я окажусь тем, кого выставляют из группы. — Эй, ну, хоть скажи, почему здесь идти надо? — ворчит Лиля. — Я с мелким няньчусь постоянно, — сухо и тихо говорю я. — а он обожает все эти леса, деревья, парки и вообще всё, что можно отнести к природе. Клещей кучу наснимал и с себя, и с него. Если пойти той дорогой до пункта назначения можно будет добраться только через час, а ещё переться придётся через всю живность. — Что!?! — Ага. — А почему ты там это не сказал? — Лиля тянет его за рукав. — давай догоним, скажем! Я останавливаюсь, разворачиваюсь. Смотрю на неё. Абсолютно апатичная и скучающая девочка. Сердце пропускает лишний удар. В голове пульсирует мысль: «А вдруг кто-то все-таки хочет общаться со мной?» — Ты дура? — жёстко спрашиваю я. — Или не видела, как этот Жека или Женя, доебывался до меня последние полчаса, выстраивая дорогу сугубо противоположную моим желаниям? Напомню, он высмеял то, как я тепло одет. При том, что мы в лесу, где на каждом шагу табличка «осторожно клещи». Лиля толкает его вперёд, поторапливая. Указывает пальцем дальше. Не хочет тормозить видимо. Я подчиняюсь, боясь спугнуть её не только своими резкими словами, а ещё и упрямыми действиями. — Его вообще Ваня зовут, — смеётся Лиля, спокойно идя за ним. — Ладно уж тогда, пусть мучаются. — А ты чего за мной увязалась? — Ты же сказал, что ни раз здесь бывал? — она пожимает плечами. — Честно? Я жрать хочу, как не в себя, ещё час я здесь не выдержу. Через сколько мы будем на свободе? — Десять минут. — Такая огромная разница с той тропой?! — она выглядит счастливой. — Ага. А я сник. Стыдно признавать, что я уже понадеялся, что со мной хотят подружиться. Лиля же убедившись, что у меня достаточно аргументов для этого пути, абсолютно расслабилась. Включила в наушниках музыку. Мы вышли одни из первых. Не самые первые, что жалко, но я и успех никак не сочетаются. Поэтому и сэкономленному времени можно порадоваться. Я спокойно отчитываюсь, где расстался со своей группой и почему. Наш куратор тяжело вздыхает. Печально смотрит. — Бедненькие, — пожимает плечами. — думаю, их сразу стоит в больницу везти? Надо было предупредить… мне же влетит от их родителей. — Мгм, — киваю. — можно идти? — Ага-ага, — она отмахивается, миленько улыбаясь. — ты, как всегда, молодец. Я сваливаю. Вообще домой идти тоже не особо охота. Явно заставят с сестрёнкой нянчится. Зачем столько детей, если сами со всеми не справляются? Я тяжело вздыхаю. Еле тащусь. Может мне снова на руки кипяток вылить? Нет. Третий раз уже будет подозрительным. Но так не хочется… Я медленно подхожу к трассе. Идя по ней, я и чувствую себя проституткой, но зато дорога короче. Я посмеиваюсь. Да, да дорога короче, легче и хорошо оплачиваемая. Я вздыхаю. Видимо слишком вымотался. Ноги болят. Краем глаза я замечаю машину. Медленно едет чуть-чуть позади. Странно. Я не обращаю внимания, кому я нужен? Если бы и был нужен, то за три года хождения здесь, меня бы давно украли и продали бы на органы. Решаю действовать наверняка. Останавливаюсь. Жду пока я и машина сравняемся. Кидаю злой взгляд прямо на водителя авто, думая испугать его. Но пугаюсь тут только я. Мужчина смотрит на меня. Он всё это время наблюдал за мной? Сердце замирает. Страх проходит волной по спине. Хочется в туалет. Я не знаю почему, но моё тело каменеет. Из всех инстинктов «замри, бей, беги» я выбрал самый безуспешный. Дверь открывается. Меня хватают. А я слышу лишь стучащее сердце, кажется, я все-таки сопротивляюсь, но дыхание подводит. Ведь, когда у меня получается вырваться, укусив запястье, дыхание сбивается. Голова тяжелеет. Меня настигает то, что мучило последние полгода. Паническая атака. Колени горят. Мир плывёт. Я, как тряпичная кукла, сижу на асфальте перед открытой дверцей авто. Сейчас я это всë не особо осознаю. Я пытаюсь это осознать. Но осознать не могу. Как и заставить себя двигаться. По итогу, задыхаясь, сопротивляться не могу. Меня затаскивают. Двери закрываются. Я сижу, сжавшись клубочком. Рядом с водителем. Он пристегивает меня ремнём и блокирует дверь. А мне куда страшнее от реакции моего организма или психики. Я не могу заставить себя дышать нормально. — Выпей. Перед носом открытая бутылка. Я лишь хаотично вздыхаю. Что-то мне подсказывает, что вздохов я делаю в разы больше, чем выдохов. Сердце тяжело бьёт. Я чувствую его. Как странно. — Н-н-н-н, — язык, словно из ваты. — Пей, — голос такой глубокий. — эй, эй, эй, успокойся, — звучит взаправду по-доброму. Он говорит что-то ещё, но я не выдерживаю. Мир исчезает. Я отключился из-за гипервентиляции. Такое в моей жизни случалось до этого только один раз, когда я сдурил и вместо ожога на руке, поджёг свою кофту. Благо родители оказались рядом. Вообще тогда было хорошо, они вокруг меня так вились… пусть и ругали. Я полностью просыпаюсь. Тупо смотрю в потолок. Квартира из разряда хрущёвок. До ипотеки мы жили в такой. Там было хорошо и комфортно. Жаль, только две комнаты. В одной спали родители, в другой я. Кладу ладонь на лоб в надежде обнаружить у себя температуру. Вот только сразу не вспоминаю, что даже если я сейчас заболею, то вряд ли что-то хорошее из этого получится. Я сажусь. Кровать большая и мягкая. Кайф. Оглядываюсь. Балкон завален. Я поднимаюсь. Ноги снова, как ватные. Черт, видимо ещё не отошёл. Я хихикаю этой мысли. Ноги ватные и не отошёл. Видимо еду крышей. Весь балкон в балках, старых шкафах, плюс ко всему окна скорее всего со светоотражающей плёнкой. Ну, если похититель не совсем даун. Интересно, а что будет, если включить свет? Увидит ли меня кто-то сквозь завалы? Надо дверь проверить. Я дергаю за ручку. Заперто. Можно было бы разбить… но зачем? Родители явно с ума сходят от паники. Я улыбаюсь. Нянчится с сестрой не надо, с братом тоже, ходить в тот кружок, а ещё у родителей мысли забиты одним мной! Я абсолютно воодушевлённый оборачиваюсь. Он стоит в дверях. Я замираю. Он оперся локтем на дверной проём, прислонился виском к нему же и кажется спокойным. У него щетина. Синяки под глазами. Но в целом молод и… в меру накаченный. Понятно, почему он так легко затащил меня. — Хэй, малыш, не бойся меня, — прокуренный голос, он криво улыбается. Я делаю шаг назад. Упираюсь в стеклянную дверь. Если в неё влететь со всей дури может быть она бы и разбилась, но… вряд ли если я предприму попытку стать тем самым размазанным по стеклу трупом птицы, то этот мужчина меня не остановит. Глаза у него серые. Нет, я не вижу с такого расстояния. Просто помню этот дикий взгляд из окна машины. — Малыш, — снова это тупо обращение, но он не подходит. — давай я объясню тебе всë? Моё дыхание снова начинает сбиваться. — Блять, — выругался он. — эм, назови пять предметов, которые тебя окружают? А. Этот тупой способ из инета. Я сглатываю. Лицо кажется искажается слишком сильно. Я вдыхаю побольше воздуха собираюсь заорать. — Я поставил шумоизоляцию, — предупреждает мужик. — А Я ЛИШЬ ХОЧУ СКАЗАТЬ, ЧТО ТЫ ПИДОР СРАННЫЙ, — ору я. Я чувствую, как трясутся руки. Кажется голова наливается металлом. — Ребёнок, — очень нежно произносит мужик. Я смотрю на него. Он подходит ближе, этот процесс чем-то похож на тот момент из сна, когда ты убегаешь от чего-то, а ноги спотыкаются друг о друга. Мужик прикасается к щеке. Обнимает. — Прости, что пугаю, — мягко-мягко произносит он. Кажется что-то во мне переклинило. Я не хочу думать. Я прижимаюсь к тому, кто, возможно, сдаст меня на органы или того хуже. Черт, какие тёплые объятия. Как же до жути приятно. Это так странно, что чужая плоть заключённая между рук вызывает такие чувства. Я плачу. Мне страшно из-за него. Мне хорошо из-за него. Он поглаживает меня по голове. — Ну, ну, — нежно произносит он. Я всхлипываю. Нарочито. Специально отлипаю, чтобы он увидел моё заплаканное, красное, распухшее лицо. Какие же у него печальные глаза. Какая в них любовь. Моё сердце замирает на секунду. Я перестаю плакать. Хотя слезы до сих пор катятся. — Прости, что пугаю, — снова повторяет он. — просто… пойми… Его речь ужасно спутанная, слова повторяются. Смысл один. Я похож на его умершую дочь. Ситуация сюр. — Я парень. — Я понимаю, — он тяжело вздыхает. — не могу, то есть, я не могу без неё, а то есть без тебя, пожалуйста. Останься. — Что? — Останься со мной, — кажется он все-таки ловит момент сосредоточения, у него получается говорить. — я правда хороший отец, а ты… ты всегда был таким грустным, когда шёл по дороге. Со мной ты будешь счастлив. Я молчу. Сейчас я домой точно не хочу. Вообще. Отдохнуть от укачивания и плача сестрёнки, от наставлений родителей и надоедливого брата. Это вновь и вновь повторяется в моей голове. Это всë не так заманчиво по сравнению с другим. Шанс получить любовь просто за фактор похожести с кем-то. Я улыбаюсь, а на глазах снова наворачиваются слезы. Я смеюсь. Мужчина обнимает меня. Утешает, как ребёнка. Собственно, я им и являюсь. А почему бы и не подыграть этому спектаклю? Мы сидим за столом. Деревянный. Работает радио. Музыка. Я ощущаю себя странно, будто меня вовсе не похищали, будто я приехал к малознакомому родственнику на лето. Пахнет какой-то едой. Я не особо в ней разбираюсь, что мама давала, то и ел. Висит неловкая тишина. Телефон у меня, логично, отобрали. По радио ничего интересного. А мои мысли – это бомба замедленного действия. Я постукиваю ложкой по столу. Искоса поглядываю на мужчину. Поджимаю губы. Страшно даже голос подать. Но в принципе внешне он нормальный, не совсем мерзкий. А значит уже не так уж плохо. Пытаюсь покрутить ложку, как ручку. Пару раз она падает на стол. Я уже устал. Откидываю голову назад. — Скукотень, — изрекаю я, казалось бы в тишину. Он вздрагивает. Испуганно смотрит на меня. Взгляд метается. Любопытно. Я изображаю максимально капризное выражение лица. Хмурюсь. Упираюсь локтями в стол, а ладонями в щеки. — Как вас зовут, дядь? Мотаю одной ногой. Колено другой прижимаю к груди. — Я? — он растерян, неожиданно вспоминает про порезанные грибы, скидывает их в кастрюлю. — Я, — он хмурится. — Денис Васильев. — Ммм, — тяну я, словно это имело значение. — дядь, а можно я чай сделаю? Какую кружку можно использовать? Есть сахар? Где? А пакетики где? Чёрный есть? Я заваливаю его вопросами. Это куда веселее, чем просто сидеть. А то так и до очередной панички не далеко. Не хочу. Дядя снова тормозит, молчит, не отвечает. Он закрывает кастрюлю. Неприятный звон виснет в кухне. Дядя поворачивается ко мне и делает два шага. Я вздрагиваю. Черт, как шавка уличная. Отвожу взгляд. Стыдно за то, какое я ссыкло. А ведь кидаюсь на право и на лево фразочками из разряда: «сдохнуть бы». Меня обнимают. В этот раз я чувствую, как пахнет от дяди. Сигаретами и популярным кондиционером для одежды с запахом «чистоты». Я прикрываю глаза. Его объятия чем-то похожи на тот момент, когда обнимаешь подушку пред сном. Меня оказывается так редко обнимали. — Прости, прости, что напугал, — видимо нарочито тихо произносит он. — я постараюсь быть менее резким. — Всё в порядке, дядь, — я слегка растерян. — а за что вы извиняетесь? В ответ лишь крепче сжимают. Мне так хорошо. Прикрываю глаза. Усталость снова возвращается. Я сжимаю рубашку на спине у дяди. Пытаюсь синхронизировать дыхание. Прикрываю глаза. Все-таки через какое-то время понимаю, что уже слишком долго. Открываю глаза и разворачиваю голову, чтобы взглянуть на него. Снова серые глаза. Сердце пускается в ход. Страшно. Он отпускает меня и быстро перемещаясь по кухне сначала выключает газ под супом, потом достаёт пару чашек, лезет по тумбочкам. — Сколько сахара класть? Я в прострации. Втыкаю в кулер. Редко у кого-то дома стоит кулер. Хотя удобно. Наверное. Красненький кулер. В голове лишь сцена, как меня затаскивают в машину. Понимаю, что не дышу. Меня тормошат за плечи. Всю злость, что во мне накопилась я сосредотачиваю во взгляде, который бросаю на дядю. Он хмурится. — Прекрати трясти, а, — задыхаясь, писклявым голосом говорю я. — Ты не дышал. — И? Дядя отпускает мои плечи. Отворачивается. На секунду становится страшно. Вдруг я был слишком резок? Передо мной ставят тарелку. Ненавижу грибы. Уже собираюсь открыть рот, чтобы сказать это, но меня обгоняют. — Моя дочь обожала этот суп, — мечтательно говорит дядя, расплываясь в сказочной улыбке. Я ещё восстанавливаю дыхание, прислушиваясь к каждой реплике. Он ещё говорит про жену и прошлое. Я киваю. Опускаю голову. Придётся полюбить и грибы. Я жую эту неприятную всякую массу во рту. Как же ненавижу грибы, но я улыбаюсь. Дядя треплет меня по голове, а я слегка обиженно отворачиваюсь под его смешки. Кладу ложку в рот. Глотаю не жуя. Ну нахуй этот кошмарный вкус. — Знаешь, я познакомился со своей женой, когда мне было, наверное, столько же сколько тебе, — он так внимательно испепеляет меня взглядом. — сколько тебе, кстати? Прощупывает почву? Или проверяет не лгу ли я? Он же следил за мной. Явно знает что-то. Вряд ли бы он крал первого попавшегося ребёнка. Или нет? В любом случае врать опасно. — Четырнадцать. — На год старше был, — он подталкивает ко мне готовую кружку чая. — тогда с друзьями придуривались, качаясь на качелях. Она села на скамейку и посмеиваясь наблюдала за нами всё это время, — он дотрагивается до моей щеки. — улыбнись-ка. Я подчиняюсь. — Вот-вот, — он щурится. — правда, очень похож. — Я же был похож на дочку? — Так она вся в маму была. Я киваю. Меня здесь ещё и выебать могут? Почему то это не вызывает прямо таки жуткого ужаса и отвращения. Просто хочется любви. Любым способом. Ко всему он не отвратный. Что плохо-то? Он треплет меня за щеку. — Молодец, — у него шершавая ладонь. — всё скушал. — Мгм. — Хотел бы чего-нибудь сладкого? — он лазает по полкам. — У меня не так много вкусностей, я сам то люблю только кислый мармелад… Я сжимаю зубы. Мысленно молю о том, чтобы дядя сам спалил, что любила его дочь. Пусть будет хоть маленький шанс. Угодить ему. — Мм, так что? — наседает дядя. Я пытаюсь придумать замысловатые схемы, но все они упираются в одно. Я абсолютно ничего не знаю, и я даже не смотрел подобные фильмы, чтобы украсть схемы оттуда. И документалки про серийников не помогают, хотя я предпочитал про войну. Дыхание медленно и постепенно становится тяжёлым, дышать – работа. — Дяяядь, — тяну я трясущимся голосом, ползая взглядом по всему, что здесь есть. Я морщусь. Подскакиваю. Обнимаю его, просовывая руки под его руками, добавляя складок на его выглаженной одежде и улыбаясь максимально блаженно. Упираюсь подбородком в грудь. Смотрю ему в глаза. Какой же он… плотный? Правда, прикасаясь, утыкаюсь в сплошной камень. Ну или то самое зимнее одеяло, под которым даже дышать тяжело. — Дядь, а ты хоть какой-то техникой позволишь пользоваться? — он изрядно напрягается, я чувствую его мышцы. — Ладно, ладно, хоть на флешку что-нибудь запишешь? Я читать не оч люблю, а сериальчики бы глянул. Он смягчается. А я выхватываю с полки пряники. В принципе я их пробовал. Ничего так. Дядя значительно меняется, вновь это умиротвореное выражение лица. Ощущение, будто я в новелле, где от моего выбора зависит всë. Это интересно! Меня треплют по голове. — Милаш, — неожиданно выдаёт дядя. — найду я, чем тебе заняться. — Правда? — я улыбаюсь, значительно фальшивя. — я милый? — Очень. Меня вновь треплют, глядят по голове. Все-таки дядя внимательно смотрит за тем, как я себя веду. Сую пряник в рот. Сажусь обратно, поджимая под себя ноги. Отпиваю чай. Почему-то мне снова становится страшно. Дядя так и стоит. Рассматривает меня. Глаза – иголки. Я давлюсь непрожёванным куском. Он практически нежно хлопает меня по спине. У меня наворачиваются слезы. — И в правду на Улю похож, — бурчит дядя. Я испуганно смотрю на него. Он же не будет специально заставлять меня плакать лишь бы…? Я морщусь. А ещё, что за лютый пиздец? Что бы я ни делал – похож. Это же странно? Да? Сомнения распирают меня, а дядя становится пугающим. Внимательный. Он складывает руки на груди, накидывает ногу на ногу и глядит. Словно надсмотрщик в тюрьме. Я кусаю пряник. Снова и снова. Похож – это единственная моя ценность. — Кстати, — я перевожу тему. — а собственно, как, дядь, ты собираешься меня здесь удержать? — М? — Что мешает мне просто выйти? — киваю я, в сторону коридора. — Замок с двух сторон, — отвечает он. Я немного кривлю бровями, а потом до меня доходит. Чтобы выйти, нужен ключ. — А крикнуть в окно, спасите-помогите? — Твоя комната с балконом, — отвечает он. — пока меня не будет, ты будешь там заперт. — Пиздец. Мне прилетает по губам. Жёстко. Я чувствую вкус крови. А точно. Я же похищен. У меня, кстати, должно быть много синяков. Я ударился обо что только можно, когда меня затаскивали. А ещё коленки саднят. Я притрагиваюсь к губам кончиками пальцев. Можно было бы и поморщиться для драматичности. Но зачем? Я лучше испуганно гляну на дядю. Хотя вины в нём ни грамма. Взгляд серьёзного дяди-взрослого. Я разочарованно вздыхаю, виновато улыбаясь и опускаю глаза. Надо получше контролировать брови и речь. — Простите, дядь, — тихонько щебечу я. — я-я случайно… Наконец-то в глазах проскальзывает сомнение. Желваки выступают. Он хмурится. — Доел? — спрашивает он, вполне видя только откушенный пряник. Я кладу его на стол и киваю. Полная покорность. Дядя морщится. Кладёт ладонь на заднюю сторону моей шеи, подталкивает меня в коридор и кивает. Мол, иди вперёд. Я так и делаю. Захожу в новую комнату. Окно открыто. Возможность крикнуть о-го-го какая. Но смысл? Отомстить и получить в два раза больше. Так, чтобы орать не мог. А обратит ли хоть кто-то на это внимание? Однозначно, нет. Подумают, что кто-то придуривается. Одним человеком больше, одним меньше. Моя смерть спасёт землю от перенаселения! Хотя мысль заорать немного прельщает. Должен ли дядя после приступа агрессии раскается или нет? Меня сажают около тумбочки. Да, сажают. Он сжимает пальцы на моих плечах и давит вниз. Стул скрипит. Дядя выкидывает перекись, мазь и ватные диски на стол. А я смотрю в окно. Он живёт на пятом этаже. Сверху никого. Разве что птицы. И я вглядываюсь в голубое небо. Когда в следующий раз я погуляю? Покачаюсь на качелях? Сбегаю в магаз за какой-нибудь дрянью, которую родители в жизни не одобрят? — Расслабь губы, — приказывает дядя. Он мочит ватку в перекиси. Прислоняет. Я вздрагиваю. Капризничать не слишком привык, поэтому молчу. Терплю боль, немножко щурясь. Насильно держу губы расслабленно, но дрожь скрыть тяжело. Внимательные серые глаза, которые даже лишний раз не вздрогнут, ползают по моему лицу. Шершавые пальцы наносят мазь. Я смыкаю губы. Меня целуют в лоб. — Посиди чуть-чуть с закрытым ртом, чтобы не размазалось, — ледяным тоном говорит он. Я слегка приподнимаю брови. Сдерживаю порыв кивнуть на окно. Но не хочется, чтобы дядя переключался на что-то другое, пусть только со мной нянчится. Тыкаю в руку, на которой точно появился синяк. Он хмурится. — Что? Я показываю на закрытый рот. — А ты жестами. Я показываю странный захват и как будто, кого-то тащу. А потом изображаю жертву – абсолютно типичную, испуганную и машущую ручками. В конце я смеюсь одним дыханием. Наверное, не понятно. Охота зарыться в свои ладони от стыда. Вот только не могу. Мазь. Поднимаю стыдливые глаза на дядю. Он с любопытством глядит в ответ, а потом улыбался так, как мне не улыбался никто. Как отец, любующийся своим детëм. Вот это, да, вот это качели. Я искренне не понимаю, как он мог секунду назад злиться на ругательство, а потом так смотреть на меня. Или ему доставляет удовольствие одно воспоминание о моём похищении? Сердце пропускает тревожный удар. Дышать становится тяжеловато, но рот не открываю. Думаю, пора сваливать, а точнее уединиться где-то в этом доме. Я оглядываюсь. Он же отпустит меня в комнату с балконом? — Прости, — неожиданно дядя напоминает, что у него есть голос. — ушибся тогда? — он задирает рукав моей водолазки. — надо бы тебя переодеть, а то в грязном… Он быстро подходит к своему шкафу и достаёт футболку. — Штаны мои думаю будут тебе слишком большими, — фыркает он. — а юбку ты не наденешь, пацан же. Эти слова настораживают. А вообще был такой вариант? Я лучше в трусах похожу, если его смущают мои костлявые детские ноги – это откровенно его проблема. Я поджимаю губы и стягиваю водолазку с себя совсем. Мазь вроде как ещё осталась. В принципе я снимаю с себя всё лишнее, на всякий случай оглядывая кожу. Клещи такие существа… пройдохи. Провожу пальцами подмышками и по всем местам, которые сам не увижу. Ничего не чувствую. Я весь в синяках и ссадинах, но зато без клещей. Я игнорирую то, что дядя наблюдает за этим детским стриптизом. Не наблюдал бы было бы в разы обиднее. Так хоть и тревожно, но надёжно. Я хихикаю из-за этой мысли, мгновенно натыкаясь на недоумение в лице дяди. Я прячусь в его футболке, которая в раза два больше меня. Я что виноват, что ещё не вырос?! Всё впереди. Ещё буду совсем высоким. — Что за обиженная моська? — дядя сложил руки на груди и опирается на шкаф. — Я мелкий… Он в ответ смеётся. Так по-доброму. Треплет меня по волосам, кивает на стул и нежными, заботливыми прикосновениями использует какую-то мазь на моих синяках. И коленках!!! Но там ужасно щиплет. Нет. У меня нет ни малейшего желания сбегать. Пусть мой мир теперь составляют дни в закрытой комнате наедине с горшком и заранее оставленной едой. Пусть большая часть моего дня заключается в просмотре фильмов. Это куда лучше. Наверное. Ведь иногда дядя даёт мне больше, чем было дано за годы. Сбежать желание не особо появляется даже спустя месяц. Меня вкусно кормят, иногда дядя заказывает доставку, а иногда покупает то, что я прошу. Но грибной суп преследует меня каждую неделю… А ещё дядя часто дома, а значит дни сплошного одинокого заключения в комнате случаются редко. И вот, мне четырнадцать лет, а я сижу у взрослого мужика на коленях. Ну, не совсем так. Я сам напросился. Его все-таки практически неделю не было. И когда он пришёл от него пахло чьими-то духами. Помню, он открыл мою комнату. Безразличные, убитые глаза. Медлительные действия. Он отмахнулся от меня. Поэтому я заставляю его сегодня смотреть со мной фильм. Хоть меня уже тошнит от них. Телевизора у него нет. Смотрим на ноутбуке. Я уговорил его позволить мне усесться прямо таки на его колени. Это приятно. Отклоняясь назад я чувствую его спину, дыхание и сердцебиение. Хотя он абсолютно холодный. Он меня не обнимал, не чмокал и никак не заботился последнюю неделю. — Дядь, как думаешь, кто убийца? — я поднимаю на него взгляд, упираясь глазами в щетину. — Жена. — О? — я хмурясь и немного думаю. — её любовник же… — Это её брат, он соврал. — Что?! Неожиданно он дёргается и, о боги, наконец-то обнимает меня!! Ну, да, чтобы придержать, но… насрать. Я чувствую его дыхание на плече. — Прости, проспойлерил, — бурчит он, сжимая руки на моих плечах. — прости, что последнее время мало уделяю тебе внимания. Простишь? — Ничего страшного, дяденька, — я поворачиваюсь и утыкаюсь в его грудь, он слегка похудел. — а у вас будет отпуск? Вы же останетесь здесь, со мной? Он кивает. Всё такой же апатичный. Мне снова одиноко. Пусть он здесь. Как же бесит. Я рассматриваю стены своей комнаты часами. Дядя обещал, но на отпуск так и не вышел. А что мне делать? Фильмы наскучили. Я разрисовываю обои. Специально спер у него ручку. Вообще, я даже начинаю скучать по надоедливому брату. Тишина давит. Света я практически не вижу. Зато иногда я чувствую себя любимым. Я повторяю это снова и снова. Обои я изрисовал кротами. А что? Мне нравится рисовать их в очках. Стены такие толстые, такие большие, я рассмотрел каждую вмятину этой комнаты, сначала лёжа на диване, потом на кровати, потом на столе. Я задираю голову. Смотрю на шкаф. Я уже пару раз забирался на него. Там уже давно не пыльно. Я снова рассматриваю объемы комнаты, но теперь с потолка. Вот там стоит гербарий. Вот там явно много пыли. Балкон закрыт. Там жужжит оса. А я прикрываю глаза, свешивая руки по боковой стенке шкафа. Я не спал три дня. Конечно, я же практически ничего не делаю. Вот и спать редко хочется. Сон наступает тяжёлый, тревожны и до жути знакомый. Орущая сестра. У неё режутся зубки. Орущий брат из-за того, что он не может заснуть второй день. Орущие друг на друга родители. А я стою и качаю сестрёнку. Я хочу плакать, но не могу. Я хочу сесть на пол, но не могу. Я хочу дышать. Сестрёнка чуть не падает с моих рук. Орут на меня. Комната наполненная моими родными людьми была в разы больше, чем эта, в которой я сейчас сплю один-одинешенек. Я открываю промокшие глаза. Еле как разлепляю их. Голова гудит, шея отваливается, а всë тело затекло. Я всë лежу на шкафу. Первым делом, я вижу дядю. Он бегает по комнатам в явной панике. Очередной раз мрачно и тяжело перешагивает порог моей комнаты. Хмурый, растерянный, такой одинокий. Хочется обнять. Это же он чувствовал, когда видел меня на трассе? Я неловко шевелю затекшей ногой. Надо спуститься. — Юра, — растерянно и очень тихо произносит дядя, кажется, у него голос сел. Моё сердце рвётся на части. Черт. — Дядь, — сонно бурчу я, сваливаясь со шкафа. — Блять! — орёт он, лишь сейчас замечая меня. А мне больно. Плечо ужасно болит. Я плачу, хнычу и тянусь другой рукой к нему. Он такой испуганный! Он боится! В его глазах страх из-за того, что он мог потерять меня, его дыхание сбилось из-за того, что он мог потерять меня. Всё его внимание сосредоточено на мне из-за того, что он мог потерять меня. В его руках так приятно. Я слегка, как кот, трусь щекой о него. — Какого хуя ты вообще туда залез, а? — громко и чётко ругается он, неожиданно что-то делает с моим плечом. Больно. Я первое мгновение кричу, а потом, успокоившись, всхлипываю. Как же это было больно. — Слава богу, только вывих, — под нос бубнит он. — черт, а если бы я не знал что делать? Жуть. Кажется он говорит сам с собой. Обнимает меня. Прижимает к себе. Я абсолютно зарыданный вдыхаю запах чистоты и сигарет. Пусть я солнца не вижу, но главное, что этот сон не реальность. Цепляюсь за дядю. — Дядь, не ругайся матом при ребёнке. — Засранец, — фыркает он. — Не ругайся, — хмурюсь я и журю его пальцем больной руки, нарочито надувая губы. Он обеспокоенно дёргается. Поднимается, подхватив меня. Я вздрагиваю. Он сильный. — Голову пригни. Я послушный. Я вновь сижу перед уже знакомой тумбочкой. Не могу сидеть ровно. Ёрзаю. Вообще до жути хочется гулять. Наверное, выспался. Клещи не пугают. — Сиди ровно, — строго отчитывает он меня. — а ещё, какого ты то туда залез? Он перематывает мою руку, фиксируя плечо. Я сжимаю и разжимаю пальцы, показывая, что дядя перестарался и так, мне придётся её ампутировать. Он хмурится. Перевязывает снова. Так, конечно, получше. — От скуки, — я пожимаю одним плечом. — не думал, что засну. Я не спал три дня и не чувствовал усталости. — Что? — он явно выглядит ошарашенным. Его серые глаза до сих пор пугают меня. Но я всё равно заключаю его лицо между своих ладоней. Навстречу страхам! Хихикаю, прикрыв веки. — Ты милый, дядь, — самодовольно заявляю я. — люблю тебя. На следующий день он взял отпуск. А ещё теперь я сплю с ним в одной постели. Это немного странно, но мне нравится. Дядя не храпит, особо не ворочается. Шкаф он разобрал. — Хочу гулять, — жалуюсь я, наблюдая, как дядя что-то делает в компьютере. Я этого понять не могу. Сплошные таблицы, схемы и слова на английском. — Нельзя. — Нууу поооочему, — тяну я. — Тебя ищут. Моё сердце пропускает лишний ударчик. Я прикрываю улыбку пальцами, радуясь. Все-таки они страдают без меня. Но потом приходит злоба. Я пинаю подушку. — Что случилось? — сухим, уже привычным мне голосом, спрашивает дядя. Я сначала думал, что ему безразлично, а оказывается он в целом не слишком эмоционален. То, что он говорит и интересуется мной – это уже о-го-го. — Я злюсь, — пиная уголок тумбочки, жалуюсь я. — Почему? — Потому! — повышаю я голос. Застываю на месте, уставившись ему в спину. Дядя наконец-то отвлекается от компьютера. Я лезу ему в объятия. — Я им нужен только, чтобы за младшими следить, — причитаю я, пока он поглаживает меня по спине. — а они меня ещё и ищут. Если бы они могли сами справляться со своими обязанностями, я сейчас бы мог гулять с дядей. Дядя теребит мои волосы. Молчит. Иногда я чувствую слабые кивки. Он тяжело вздыхает, а его дыхание щекотит мою шею. — Я что-нибудь придумаю, — безнадёжным голосом говорит он. Я снова сплю плохо. Я вижу только кошмары. Мои одноклассники жестокие. Мои друзья меня бросают. Всем плохо. Каждую ночь дядя гладит меня по голове. Он заставляет пить меня витамины. Конечно, я солнца не вижу, ем мало. Хотя одна полноценная прогулка заменила бы мне десять приёмов лекарств. С ними мне, конечно, чуточку лучше, но всё равно. Я чувствую, что мне одиноко, плохо и вообще я начинаю хотеть домой. Я стою у зеркала и у меня дрожат ноги. Я чувствую себя ужасно. Опускаю голову. Мне страшно. Платье уж больно хорошо сидит на мне либо человек, который носил его до меня взаправду был до жути похож, либо дядя сделал его по моим меркам. И, да, он их знал. Он же купил мне в чем я хожу по дому. Он сидит на стуле и внимательно меня разглядывает. Глаза печальные. Я поворачиваюсь к нему. Во мне нарастает ярость. — Я парень, — наконец-то говорю я. — Мм? — дядя смотрит на меня удивлённо. — я знаю, просто посмотреть. Он отмахивается рукой, мол, снимай. Я практически сдираю с себя эту ткань и кидаю ему в лицо. — Сдохни, — кричу я, убегая в свою комнату. Ловко и быстро забираюсь под стол. Но самое обидное, я не слышу шагов. А я практически голый лежу и гипнотизируют дверь. Так закончился отпуск. Он снова стал пропадать. Я снова оказываюсь заперт в своих четырёх стенах. Но самой страшной становится из них та, которая не позволяет мне понять, чего я хочу. Любое действие походит на кончину. От дяди снова пахнет духами. Как же я его ненавижу. Это всё о чем я могу думать, когда ем его еду, ношу его одежду и живу в его доме. — Я хочу на улицу. — Нет. В суп падают слезы. Я поднимаюсь из-за стола и сбегаю в туалет. Закрываюсь там. Даже после тяжёлых ударов, я не выхожу. — Блядство, — я слышу его ругательства. — ну, выйди, пожалуйста. Я абсолютно зареванный выхожу. Он обнимает меня. И выхожу я только ради чёртовых объятий? Да. В его руках у меня получается дышать. Мы снова спим в одной кровати. Он снова уходит в загул. Один раз приходит пьяным и весь вечер обнимает меня. Но самое худшее, что от него всё время пахнет разными духами. От ванили до самых гламурных. Я слышу, как дядя открывает входную дверь. Я уже часа два сижу, прислонившись спиной к своей двери и ждя его. Но первым делом он не идёт ко мне. Я сначала думаю, что может быть он очень хочет в туалет, но я слышу стук каблуков и женский смех. Так я не злился никогда. Ощущение, словно мои чувства швырнули об стену и обоссали. Я вглядываюсь в щель у пола. Да. И вправду. Девушка. Она хохочет и говорит. Даже дёргает дверь моей комнаты. Удивляется тому, что она закрыта. — Дорогой, а что там? — спрашивает высокий голос. — Ничего важного. Прежний сухой голос, но он ей отвечает. Отвечает… Я слушаю стоны с кухни. Этого я выдержать не могу и ловко вожусь с замком. Он никогда не был особой помехой мне. Я много чего умею. Замок успешно взломан. Я накидываю капюшон худи и выхожу. Встаю в проеме в кухню, опираясь плечом на косяк. Платье задернуто, её голые бёдра покрыты красными следами от прикосновений, укусов и поцелуев, а колготки стянуты до самых лодыжек. Грудь упирается в стол, на котором мы едим. Большая, кстати. Наверное, размер пятый. Волнистые волосы рассыпались по вспотевшей спине, на которой даже прыщики есть. — Анх, — её стоны довольно соблазнительные. В один момент её ноги подгибаются. Она полностью ложится на стол, пока дядя тянет её руки за спину вдабливаясь в неё. Колготки до сих пор держатся, но обтягивают лишь одну из двух лодыжек. Свисают. Аккуратные ступни обхватывают моего дядю, моля о большем. Кажется она наконец-то немного расслабляется и кладёт голову ей на спину. Её мутный взгляд натыкается на меня. Ор. Крик. Визги. Я смотрю на дядю. Волосы на паху у него будут потемнее, вьются. Мило улыбаюсь, пока меня отпихивает его неудавшаяся девушка. Хотя очень даже удавшаяся, учитывая использованный презерватив. Она пулей вылетает из квартиры. Хотя нет. На пороге она разворачивается. — БОЛЬНОЙ УБЛЮДОК, — орёт она. — О, — я киваю и указываю пальцем на распахнутую входную дверь. — я с ней согласен. Дядя застегивает ширинку. Взгляд у него мягко говоря пугающий. Он толкает меня и закрывает за ней дверь. Перед мной стоит откровенно страшный и разъяренный человек, который выебал при мне девку. Его мускулатура в раза два больше меня, а ещё он мой похититель. Он рыдает. — Забавно, — констатирую я, безразличным голосом. — Черт, — он утирает слезы. — черт, черт, черт, а что если она тебя узнала и расскажет ментам? Я удивляюсь. После этих слов я не могу злиться на него. Все-таки единственное, что его беспокоит в этом двухкомнатном мире – я. — Черт. — Думаешь ей ещё охота связываться с человеком, который ебëтся при детях? — иронизирую я. Он пропускает моё ругательство, бросая абсолютно растерянный и ужасный взгляд на меня. Подходит ко мне. Прикасается шершавыми руками к моей щеке. Целует в лоб. — Прости, что так себя повёл, — оправдывается он. — прости. Я не должен был при ребёнке. Меня просто накрыло. Я просто забыл. — Забыл обо мне? — давлюсь я. — Прости. — Почему она? — я впиваюсь в него пальцами. — Почему не я? Дядя делает шаг назад. Он испуган. Впервые я вижу его таким. Нет, не впервые. Он был таким же, когда я спал на шкафу, когда он вернулся и не нашёл меня. Дядя просто ушёл в свою комнату. А я в свою. Прошло две недели, а он даже не разговаривает со мной. Он мне всё также готовит, а ещё теперь не ограничивает выход в интернет. Ему плевать уйду ли я. Он просто не выгоняет меня. Если ему плевать то… почему бы и нет? Ведь когда-то я смог вылить себе на руки кастрюлю с кипятком… Руки дрожат, тогда это было почему-то легче сделать, а сейчас я то и дело теряю огонёк зажигалки. Или же он просто не появляется. Я щелкаю ею снова и снова. Наконец-то. К тому моменту как появилось маленькое пламя, сомнений не остаётся. Я подношу его к своему бедру. Больно. Жесть, как больно. Кожа белеет, а зажигалка упала. Мои слегка спущенные брюки. Совсем спадают с меня, пока я лежу на боку, морщась. Но боль быстро исчезает. И мне становится недостаточно. Я осторожно и испуганно тыкаю пальцем в покрасневшую кожу. Не сильно то и больно. Я, что драматизировал, когда морщился? Разверчиваюсь, рыская по столу пальцами. Подниматься лень. А я их клал где-то рядом. Лезвия для канцелярского ножа. Я провожу им по своей обожжённой коже и вот это! Вот это ужасно больно. Не получается вонзить лезвие глубже. Руки адски трясутся. Я слегка поворачиваюсь и провожу лезвием по коже другого бедра. Это вот легко. Ну, по сравнению с прошлым. Сердце бьется. Я чувствую это. Так странно. Кровь скатывается на паршивый пол. Я откидываю голову назад, к ножке стола. Вздыхаю. Я точно знаю, что от таких порезов я не умру. Рядом с ними красуются более старые шрамы. Их я прятал. Хотя как-то дядя их заметил, а я соврал что-то. Но больше не буду. Так и вырубаюсь из-за недосыпа, в одних трусах, в крови и набухающим пузырём. В нём будет забавно перегонять жидкость, до того, как он лопнет. А потом будет… Сознание меркнет. И я снова укачиваю сестрёнку. А с глаз катятся слезы, ведь во сне я хочу спать, я устал и готов умереть в этот же миг. Но я качаю сестрёнку, на ноющих руках. Мычу что-то слабо похожее на колыбельную. Подхожу к окну. Сбрасываю её и почему-то падаю сам. Просыпаюсь резко, меня трясут за плечи. Дядя дикими глазами ползает по моему телу. Плачет. В этот раз его слезы не удивляют так. Скатываются с подбородка. Он выглядит обречённым. Он обнимает меня. — Прости, — шепчет он. — прости меня, прости, прости, прости, прости, прости… Он ещё долго повторяет это бессмысленное слово, а я с улыбкой трусь о его шершавую щеку. — Дяяяяяяядь, — вообще не понимаю его испуга, царапины давно покрылись коркой, а ожог то всего второй степени. — ты любишь меня? Виснет неприятная тишина. Я ударяю его кулаком по спине. — М? — Как я после такого, — у него перехватывает дыхание. — могу это сказать? — Губами, — хмыкаю я и чмокаю в уголок. Его глаза полны дичайшего ужаса. Солёный, шершавый, пахнущий чистотой и сигаретами – мой дядя. Мы в тишине едим грибной суп. Дядя дрожит. Глаза такие бессмысленные, стеклянные. Он недоедает. Встаёт из-за стола первым. Я иду за ним. Он обрабатывает мои раны, плача. Мы спим в одной кровати. Его так приятно обнимать. С утра первым делом я вижу полицейских, а дяди нет. Я испуганно смотрю на двух мужчин в форме. Утыкаюсь лицом в колени. Они треплют меня за плечи, что-то говорят. — Эй, пацан, ты как? Я игнорирую. Они не дядя. Я захлёбываюсь слезами, дрожу, а ещё задыхаюсь. У меня паническая атака, но никто меня не обнимает. Они лишь испуганно смотрят. Дают воды и что-то вкалывают. Но менее больно не становится. Боль от потери дяди выжигает из меня сердце, лёгкие и поджелудочную. Мне просто плохо без него. — Эти порезы, синяки и ссадины его рук дело? — в сотый раз спрашивает полицейский. Я откидываю голову. Моя мама, да, мама трясется тот страха рядом. А мне ужасно скучно. Я сжимаю зубы. — Н. Е. Т. — Не ори тут на меня, — плюётся мент словами. — мелюзга. — Ему просто тяжело, — щебечет моя мама. — все-таки такое пережить… — Где дядя? — спрашиваю я. — Скоро под суд, — хмыкает мент. — а потом срок. Он признался. Считай, что уже в тюрьме. Я испуганно смотрю на маму со слезами на глазах. Хватаюсь за неё. — Забееееери заявление, — обнимаю её, но это словно дешёвая подделка, кукла из резины. — он ничего плохого мне не сделал. Мама испуганно смотрит на мента, а тот отрицательно качает головой. — Стокгольмский синдром, — поджимает тот плечами. — к психологу вашего малыша. — Если уж на то пошло, то к психиатру, — зло кидаю я. Взрослые дергаются от неожиданной смены настроения. А я испепеляю взглядом мента. — Я. Хочу. Поговорить. С. Дядей. Он тяжело вздыхает и морщится. — Он говорил, что ты можешь так себя вести, но я думал пиз… врёт, — он запускает пальцы в свои волосы. — короче, дядя твой, Василий Михайлович… — Василий Михайлович? — удивляюсь я. — Ага, сказал, чтобы тебя на три метра к нему не подпускали. Мир рушится окончательно. Он об имени соврал. Мне? И соврал… — Может быть он от одиночества крышей поехал? — хмыкает мент. — Все таки, как никак, сирота, семьи никогда не было… — Семьи не было? — озадаченно переспрашиваю я, ощущая себя ещё более тупым. — Жены тоже? Ребёнка? — Конечно, этот дядя, — мент плюётся словами, иронизирует. — из семьи разве что рыбок заводил. Я опускаю голову на стол. Плакать сил нет. Я уже хожу в школу. Лето все-таки закончилось. Родители мне теперь не доверяют младших, что очень хорошо. Я щелкаю семечки, сидя на скамейке. Домой не хочется. Там вечные скандалы. Теперь из-за меня. Выясняют, кто больше виноват. — Хэй, — ко мне подсаживается Лиля. — это правда, что тебя похитили? — Мгм, — смущаясь чужому вниманию, отвечаю я. — А расскажи подробнее! — она пододвигается, смотрит прямо в глаза. На следующий день в моём подъезде красуются надписи: «малолетний пидор», «подстилка похитителя», «сдохни» и много других приятностей. Зато я определился с будущим. Валить из этого городка нахуй, в первый попавшийся колледж. Насрать на дядю. Всё равно на письма не отвечает.