Игра теней

      Он бежал. Бежал так, что буквально перелетал через канавы и лужи с мутной зеленоватой водицей. Один раз он сбил с ног двух булочников с тяжёлой корзиной свежего хлеба, которые направляясь, видимо, в богатый дом. Корзина упала в уличную грязь, а на орущих от возмущения мужчин сбежалась местная шпана, которая и расхватала попадавшие булки. Часть хлеба олухам-булочникам удалось спасти, но важно не это, а то, что они сейчас кликнут городскую стражу.        Мишель нырнул в какой-то проулок и ловко лавировал между кучами мусора, не сбавляя ходу. Из раза в раз он оборачивался, но преследователи отставать и не думали.        Один из них, лет сорока на вид, что для Мишеля равносильно возрасту Мафусаила, — Большой Карл. Его глаза огнём горели, а где-то под курткой он припрятал острый как бритва нож — Мишель знал это прекрасно, как и то, что этим же ножом Карл с удовольствием освежует его, едва настигнет. Второй не отставал. Он немногим лишь старше Мишеля, кажется сын Большого Карла. Только почему-то рыжий.        Мишель даже не успел додумать это, в то время как его рот зажил собственной жизнью: лёгкие вздулись мехами, связки напряглись звонкой струной:       — Эй, Большой Карл! Почему твой сын рыжий как зад Иуды? Не потому ли, что твоя жена ложилась с каждым виденным ею уродом?       Взбешённая брань отца и сына метнулась в спину Мишеля, и он поддал вперёд. «Жаль, без Святого Духа!» —  пронеслось в его беспокойной голове.        Задыхаясь, Мишель проклинал себя: не стоило злить этих головорезов. Но разве его языку кто-то указ? Вечно развязывается в самый неподходящий момент… Перед глазами всё плыло, колени потряхивало, стук сердца, казалось, стал таким оглушительным, что аж закладывало уши. Не помня себя он пробежал ворота Сен-Оноре, стража орала ему вслед, но Мишель старался не оглядываться.       Он выбежал на площадь перед Свиным рынком и чуть не взвыл от отчаяния: тут ведь полным-полно дружков Большого Карла! Лавируя между возмущёнными прохожими, Мишель на мгновение встретился взглядом с хорошенькой белокурой девицей, которая благонравно держала в руках корзинку сельдерея. Мишель успел улыбнуться прелестнице и мог поклясться, что она ответила ему лукавым взглядом.        Она проводила глазами Мишеля — всё же он оставался пригож даже запыханный и с пеной у рта, — затем услышала крики и обернулась: с противоположной стороны неслись двое взмыленных, разбойничьего вида мужланов. Видимо они гнались за… тем красавчиком!        Девица сообразила быстро: ловко и расчётливо поскользнувшись на помоях брусчатки, она «внезапно» упала в объятия того, кто помоложе. Рыжий, дыша как норовистый конь, тем не менее успел бережно обхватить руками тонкий стан и остановился, поражённый её ангельским личиком.       — Ах, мессир! — корзинка выпала из рук, и он, как последний дурак, принялся лихорадочно подбирать рассыпавшиеся овощи.       Большой Карл не видел, что произошло с сыном. Он вообще ничего не видел, кроме наглой, даже глумливой спины прохвоста-молокососа — только бы поймать! Уж Карл распишет его как сундук для новобрачной! Сукин сын ещё успевал поиздеваться! Господь свидетель — такого проходимца не грех заставить поплясать на самой крепкой пеньковой верёвке, какая найдётся в этом городе!        Вот до чего довёл, гад! Честный вор — Большой Карл — мечтает о виселице, пусть даже не для себя! Поймать, наперво отметелить, потом затолкать ему в глотку дерьма собачьего и…        Но сладостные мечты Карла оборвались: позади разразились бранные крики и цокот копыт.        Проклятье! Значит, стража присела на хвост! Чертыхнувшись, Большой Карл огляделся в поисках сына, но не найдя того, проворно нырнул в ближайшую подворотню, где схоронился. Конники, разгоняя с дороги народ, неслись вслед за Мишелем Гренье. Большой Карл недобро оскалился: пусть так, пусть сначала мальчишка побывает в лапах королевского Правосудия, а там и черёд правосудия Карла Флеши не задержится!       Мишель изнывал. Он бы и рад остановиться да не мог — нараставший позади свист кнутов и лошадиное ржание не предвещало ничего доброго. Да, до него не доберётся Большой Карл, но зато теперь законники будут трясти его и сестру, что грушу по осени. Нет уж!        Внезапно он узнал место, куда его принесли неугомонные ноги: перед глазами высились стены францисканского монастыря. Мишель истошно заколотил в массивные ворота, в то время как его почти уже окружили латники, которые только и ждали команды капитана — угостить строптивого мальчишку лезвиями палашей.        Но буквально через мгновение дверь в воротах распахнулась, и Мишель, едва не сбив с ног встречного, стрелой влетел внутрь. Капитан было попытался последовать за ним, но монах-привратник решительно воспротивился этому.       —  Это обитель, — сурово произнёс он. – Имейте уважение!       — Брат мой, — напор святоши явно смутил капитана. – Мы преследуем преступника.— В чём его преступление? – поинтересовался монах.       Нехорошее чувство — что он понятия не имеет, в чём преступление этого сорванца — овладело капитаном. Он стоял словно гончая, таки учуявшая, что заяц, которого она травила – всего лишь чучело, забавы ради привязанное на верёвку за заднее копыто коня.        По счастью, к растерянному капитану подъехал сержант и шепнул:       — Мессир, он опрокинул корзину с хлебом.       — Да! Он нарушил покой горожан своей беготнёй и уронил хлебы в грязь!       — Сие не преступление, — малость сварливо произнёс монах. – А юноша отныне под защитой нашего ордена.         С этими словами он невозмутимо закрыл дверь на тяжёлый кованый засов.       Капитан ещё долго колотил в ворота и клялся выдернуть кишки у наглого мальчишки и всех, кто вздумает его защищать. Брат-привратник хмуро склонился к лежавшему на брусчатке Мишелю: он тяжело дышал и видом напоминал рыбу, выброшенную из родной стихии на горячий песок. Ногой, обутой в сандалии, монах легонько пнул Мишеля, затем протянул ему руку.        Во дворе понемногу затолпились и другие монахи, привлечённые кто ором капитана, а кто любопытным юнцом, который еле встал на трясущиеся ноги.       — Так! Что здесь происходит? – раздался вездесущий оклик отца-приора.       Мишель увидел полнотелого мужчину в парусоподобной рясе.       — Вот это королевский каплун! – гоготнув, проронил Мишель, чем вызвал оторопь у привратника и приглушённые смешки у других братьев.       — Как ты смеешь?! – маленькие глазки приора недо́бро сощурились, полные губы подобрались в узкую линию. – Брат Селестин! Откройте дверь!       Теперь Мишель уже не бичевал себя за то, что минутой ранее, как и много прежде в жизни, бездумно сострил — теперь, когда положение стало опаснейшим и самым невыгодным, он запаниковал.        Ясное дело — за воротами его будут бить. Причём долго. И со знанием дела. Мишель вспомнил железные рукавицы королевских стрелков… Они ждали его со свирепостью псов, униженные и разъярённые от едва не упущенной добычи. Ясное дело, что его прибьют раньше, чем он окажется в Шатле!        Брат привратник заколебался, и это вселило в Мишеля слабую, а всё ж надежду.       — Он попросил убежища, — произнёс монах с глубокомысленным видом. – Должно ли нам отвергать его?       — Должно! – почти взвизгнул приор и потопал к воротам, чтобы лично их отворить.       Мишель лихорадочно ворошил свой разум…        В глубоком детстве он уже бывал здесь. Правда, раз только, когда под руку с Мартой приходил за благословением к отцу Франсуа. В поздние годы аббат иногда наведывался в их, а вернее, уже в лавку Жюсто — мужа Марты, чтобы перекинуться парой слов с ним. Или с Мартой, когда Жюсто бывал в отъезде. Все соседи завидовали семейству Крюшо, которое имело такие связи и знакомства. Даже сам Мишель иногда удостаивался короткой беседы от важного отца Франсуа.        Вообще Мишелю нравился этот человек. Он казался противоположностью всему привычному. Отец Франсуа был ровесником Марты, но младше её рыжего мужа, вдобавок высок, статен, красив лицом и даже умудрился сохранить бо́льшую часть зубов. Мишелю всегда казалось, что аббат ему особенно симпатизирует. По крайней мере отец Франсуа не раз хвалил его за сообразительность. Правда ещё и журил за несдержанность, но кого это волнует?..        — Нельзя! – вскричал Мишель. – Я племянник вашего аббата!       — У отца-настоятеля нет племянников, — возразил брат Селестин, а приор смерил юношу брезгливым взглядом.       — А вот и есть!       Минута настала критическая. По ту сторону ворот даже капитан затих, точно почувствовал шанс, точно выжидая, когда приор откроет двери, чтобы передать ему наглого мальчишку.       — Я приехал из Бельвилля, — коль врать, так уж как никогда решительно — Мишель припомнил слова Марты о том, что покойные родители аббата происходили из тех краёв.       Монахи робко приблизились к троице, препиравшейся у дверей. Мишель выпятил грудь — ведь племянник аббата должен держаться гордо!       — Бельвилль, — с сомнением повторил приор; его розовая физиономия собралась задумчивыми складками. – Помнится, отец-настоятель упоминал, что его семья жила там.       — Ну! А я о чём! – воскликнул Мишель. – Ведите меня к отцу Франсуа, он будет рад!       Брат Селестин покачал головой и, открыв слуховое окошко, прокричал капитану и его бойцам:       — Ступайте с миром: у нашего аббата произошло чудо обретения племянника!       — Клянусь своими потрохами, что из него такой же племянник настоятеля, как из моей бабули новобрачная! – прорычал в ответ капитан, но всё же дал приказ своим людям — отступить.       Мишель не без радости услышал, как удаляются всадники. На самом деле уже одним этим можно было воспользоваться — самому отворить дверь да сбежать. Но он сумел сдержаться: снаружи его ожидал взбешённый Большой Карл. И Жюсто Крюшо – муж Марты, который желал расправиться с Мишелем немногим лишь меньше да мягче. Да… Долго за монастырскими стенами Мишель не протянет.        Он обвёл взглядом озадаченных монахов. Интересно, а как долго удастся продержаться здесь?       — Ну, чего застыли? Ведите меня к дорогому дядюшке! – чего-чего, а наглости ему было не занимать.       Брат Селестин отказался покидать пост. Проводить нежданного гостя вызвался лично приор, который при каждом шаге трясся студнем. И сейчас Мишель как никогда надеялся, что отец Франсуа, пусть хотя бы из дружбы к Марте, но примет её беспутного младшего брата...

***

      Аббат Франсуа Корбюзье склонился над книгой. В последнее время он приобрёл несколько инкунабул, выпущенных печатной мастерской мэтр Фише до того, как её прикрыли. В отличие от многих высших клириков Франсуа не считал книгопечатание ни дурным, ни опасным делом. Напротив — отцу виделась в этом предприятии огромная польза. Чтение составляло одну из немногих радостей аббата. С тех пор, как он дал обеты, прошло больше шестнадцати лет, за плечами осталось многое — и то, что хотелось навсегда сохранить в памяти, и то, что не удавалось забыть.        Со двора сюда доносились какие-то крики, но за чтением Франсуа привык не придавать значения посторонним звукам — позже со всем разберётся. Сейчас он следовал взглядом за стройными строчками; писцы, при всей их аккуратности и дотошности, не могли добиться подобного единообразия.        Он оторвался от чтения только чтобы посмотреть в окно: сегодня, по случаю тёплой погоды, он велел отворить ставни, и весеннее солнце нескромно заглядывало в полутёмный кабинет. Из сада доносились ароматы свежевскопанной нагретой земли и нежной, почти робкой зелени. Но вся эта апрельская роскошь обманчива — по набухшим почкам и проклюнувшимся травам ещё может ударить мстительный мороз. Отец Франсуа подумал, что надо будет наказать садовнику, дабы тот внимательнее следил за капризами погоды и оберегал розовые кусты, которые они вместе посадили в прошлом году.       В дверь постучали. Когда отец Франсуа разрешил войти, в помещение кто-то прежде грубо втолкнул высокого худого паренька, а следом уж показался и внушительный приор.       — Что это значит, отец Леон? – Франсуа внимательно всмотрелся в юношу.       Он в два счёта узнал бедового младшего брата Марты, но вида не подал, несмотря на то, что малец страшно пучил глаза и пытался кивать на приора, видимо, пытаясь тем подать какие-то знаки.       — Это отец Франсуа, — с одышкой произнёс брат Леон. – Это… Неужели вы не узнаёте? – он со злорадством взглянул на парня, который тут же перестал кривляться и теперь смиренно смотрел на настоятеля.       Плевать на все приличия! О чём может идти речь, когда находишься на волоске от погибели?! Мишель упал на колени и простонал почти басом:       — Дорогой дядюшка, это я, твой племянник — Мишель Гренье, сын твоей покойной кузины Марии...       Приор был на грани — очередная выходка этого малолетнего негодяя грозила лишить его аппетита! Брат Леон задумался: уместно ль треснуть зарвавшегося юнца по наглому кудрявому затылку? Но не успел ничего предпринять, ибо аббат вырос из-за стола и, подойдя к мелкому негоднику, поднял его с колен, а затем подарил сердечное объятье.        Ход мыслей брата Леона перестроился: он тут же поспешил отойти обретших друг друга родственников на безопасное расстояние.       — Мишель, — с искренним добросердечием произнёс настоятель, — Как я рад вас видеть, мой дражайший племянник.       «Племянник» про себя усмехнулся, заметив краем глаза, как отец Леон приблизился к двери — что гусеница, которая осторожно ползла по листу подальше от паутины. «Каплун… Боится за свой толстый зад», — почти беззлобно подумал Мишель. Пожалуй ему даже нравился приор — не каждый день имеешь удовольствие лицезреть такого поросёнка-переростка.       — Я… рад, — заикаясь пролепетал приор, уже держась за ручку. – Позвольте, отец Франсуа, я вернусь к своим обязанностям.       — Конечно, отец Леон, — настоятель держал руку на локте Мишеля и с миром отпустил монаха. Но стоило двери закрыться за ним, как чело Франсуа Корбюзье омрачилось: – Почему вы тут? – спросил он уже более холодно и стиснул локоть юноши.       —  Ох, отец Франсуа, — малый поморщился. – Я забежал в ваш монастырь, желая спастись от неминуемой гибели!       — С этого момента подробнее, — он отпустил локоть и вернулся за стол, готовый выслушать.       Мишель со вздохом пригладил ладонью непослушные чёрные волосы, после чего воззрился на настоятеля большими тёмно-карими глазами. Взгляд их говорил о честности и открытости.       — Всё очень просто, отец мой, — начал он. – За стенами монастыря есть по меньшей мере три человека, которые жаждут заполучить мою несчастную голову.       Отец Франсуа выглядел заинтригованным. Мишель ещё раз вздохнул и продолжил рассказ…       Его сгубило пристрастие к костям да верность сочетанию тройки и четвёрки.       — Видите ли… Я родился седьмого числа в марте, так что верил, будто эти числа принесут мне счастье…       И ведь поначалу получалось! Он выигрывал! По мелочи. Вернее, ему позволяли выигрывать. А потом началась череда неудач: сначала Мишель проиграл всё, что заработал в лавке зятя, а потом начал таскать деньги у Марты и даже продал её гребни и золотой нательный крестик.        При этих словах лицо отца Франсуа странно исказилось, но он быстро овладел собой. Однако прозорливости заметить это секундное замешательство Мишелю хватило: эге, на зыбкую почву он вступил — надо было бы по-хорошему соврать чего-то правдоподобное, оправдывающее себя… Ну… Например, что его заставили, обманули. Бес попутал!        Но лгать под честным и прямым взглядом настоятеля Мишель не мог. Потому, проглотив стыд и совесть, он продолжил говорить.        Когда он проиграл и нехитрое имущество сестры, то задумал нечто крайне рискованное. Его зять собрал приличную сумму на покупку товара для лавки. Для этого надлежало ехать на ярмарку в Сен-Дени, откуда тот планировал вернуться груженный холстом, кружевом и костяными пуговицами — то есть всем тем, чем торговало их семейство на мосту Менял.        И голове Мишеля созрел гениальный план. Каким-то образом он сумел убедить себя, что ему непременно повезёт и он сможет не то чтобы не проиграть, а даже приумножить деньги зятя! Ведь не может же неудача длиться вечно! Конечно же ему повезёт: тройка и четвёрка вот уже три дня не выпадали, а значит — непременно выпадут сегодня! К тому же Мишель предпринял меры для того, чтобы обезопасить себя. Когда отец Франсуа спросил, о каких мерах речь, тот ответил со смущённой улыбкой:       — Я помолился в соборе Нотр-Дам перед статуей Богоматери и сделал пожертвование. Не могла же Владычица Небесная не внять мольбам несчастного сироты, который находился на краю погибели!       Наглость юноши очаровывала отца Франсуа. Как жаль, что в нём ничего не было от Марты — брат и сестра, а так же похожи, как свет и тень.        В Марте за внешней степенностью скрывалась добрая и доверчивая натура. В Мишеле же за всей его беззаботностью угадывались мрачные тягучие страсти, которые так рано овладели им — увы, любимый младший брат Марты был обречён.        Отец Франсуа достаточно прожил на этом свете, чтобы понять: это юное и ладное деревце заражено страстью к игре, как груша заражается ржой. Эта пагубная страсть уже не отпустит Мишеля, нет… Она начнёт разъедать его душу, пока не выродится в нечто бесформенное и омерзительное. Настоятель не знал ни одного запойного игрока, кто избавился бы от своей напасти.        Между тем Мишель продолжал:       — …и я пошёл в таверну «Три кружки». Ничего особенного: та ещё дыра рядом с Крытым рынком, — он пригладил волосы и замолчал.       — Ты выиграл? – спросил настоятель, хоть и заранее знал ответ.       — Проиграл всё подчистую двум мошенникам — Большому Карлу и его сынку-недоноску, — тут Мишель спохватился: – Прошу меня извинить, отец мой! Я не желаю оскорбить ни вас, ни обитель, давшую мне приют!       — Продолжай, — Франсуа смотрел на него со всё возрастающим любопытством.       Им не доводилось беседовать подолгу. Отец Франсуа бывал в лавке Крюшо из сентиментальных побуждений: ему нравилось иногда перекинуться парой слов с Мартой. Когда-то они осиротели в один год, а до того жили по соседству. Только потом их пути разошлись — она вышла замуж, а он — вынужденно принёс обеты. Как же давно это было… В ту пору Мишелю исполнилось всего несколько месяцев, и тогда он не нуждался в костях или деньгах. Всё, что ему требовалось – пышная женская грудь, полная молока.       — Если бы я остановился, когда проиграл деньги зятя, — вздохнул Мишель. – Но я был убеждён, что очередной бросок всё исправит, что стоит получше потрясти стаканчик — и вот она, победа! За неимением денег, я стал играть в долг, а там и оглянуться не успел, как проиграл сумму втрое превышавшую ту, что украл у Крюшо! Пару дней мне удавалось скрывать, но сегодня для меня настал крайне неудачный день. Проснулся я от того, что негодяй Жюсто начал меня душить…       Дальше Мишель поведал терпеливому аббату, как убегая от зятя, наткнулся на отца и сына Флеши. А дальше они затеяли с ним безобразную игру в салки. Он бежал быстрее ветра, пока не оказался в стенах святой обители. Дальше отцу-настоятелю всё известно.        Воцарилась неприятная тишина. Мишель с тоской посмотрел в окно — обернуться бы птицей, взмахнуть крылами да улететь подальше отсюда, подальше от Парижа со всеми его соблазнами…       — Сколько ты должен своему зятю и тем разбойникам? – поднял взгляд отец Франсуа.       — У Жюсто я взял двадцать ливров, а тем негодяям задолжал двадцать пять, — быстро посчитал Мишель.       — И как ты собираешься отдавать? – Франсуа более пристально посмотрел на него.       — Признаться по чести, — беззаботно усмехнулся Мишель. – Я не собирался ничего отдавать. Мне всего-то требовалось удрать из города.       — Что бы ты стал делать? Куда бы пошёл? – голос настоятеля как будто даже потеплел.       — Ну… Известно что, — Мишель пожал плечами. – Нанялся бы на работу. Я ведь грамотный: прекрасно считаю, почерк у меня хороший, даже латынь знаю и немного греческий, — похвалился он, не тая гордости.       — Откуда? – изумился отец Франсуа.       — Кое-что из школы запомнилось, а кое-что узнал от школяров, которые любят бражничать, — Мишель посмотрел на книгу перед священником. – Ещё у меня есть знакомые писцы. То тут, то там — я как птичка клевал по зёрнышку от премудрости, которая расплёскивалась по всяким кабакам.       Отец Франсуа подозвал юношу подойти к своему столу, затем пролистал открытую перед ним книгу вперёд.       — Это, сын мой, одна из инкунабул, выпущенных печатней мэтра Фише . Если тебя не затруднит, то не мог бы ты прочесть следующий пассаж? – спросил он благожелательно, указывая длинным пальцем на страницу.       Мишель склонился над текстом. Секунду-другую подумав, он принялся громко и с отличным произношением читать латинские слова.       — «Что касается неоказания защиты и неисполнения долга, то причин для этого обыкновенно больше. Ибо люди не хотят ни вызвать вражду к себе, ни взять на себя труд или расходы, или же им их беспечность, леность, вялость, наконец, кое-какие стремления или занятия мешают в такой степени, что они мирятся с тем, что те, кого они должны защищать, оказываются покинутыми».       — Довольно, — отец Франсуа остановил его. – Латынь на удивление хороша, для самоучки даже превосходно.       — Всё потому, что я имел счастье составить компанию преподавателю риторики — покойному Пьеру Демулену.       — Да, я слышал, что мэтр Пьер питал слабость к дешёвому вину, — отец Франсуа покачал головой. – Значит, ты собирался найти применение своим талантам в провинции?       — Почему бы и нет? – Мишель в очередной раз пожал плечами. — В наш век бесконечных тяжб услуги толкового писца должны пользоваться спросом.       — Разумно, — но теперь настоятель смотрел на него сурово. – А о своей сестре вы подумали? Неужели так вы решили отблагодарить её за годы заботы о вас?       Мишель попятился от стола. Конечно он думал о Марте. Даже набросал в уме план, как станет высылать ей половину своего жалования и постепенно расплатится с долгом перед Жюсто.        В целом, он не видел причин, по которым зять не мог его простить. Когда тот женился на Марте, то получил не только миловидную молоденькую жену, но ещё и лавку её родителей. Таким образом Мишель лишился наследства в пользу детей негодяя Жюсто. Что ещё прикажете делать юноше больших дарований и малых средств? Только и оставалось, что полагаться на милость Фортуны, которая, как истинная женщина, чаще показывала Мишелю зад, чем позволяла насладиться удачей. Не то чтобы Мишелю так уж часто показывали женские ягодицы… Но бывало.        Здесь он не смог сдержать самодовольной ухмылки.       — Отец Франсуа, — заговорил Мишель с улыбкой. – Я не чувствую за собой особой вины. Мой зять получил в своё безраздельное пользование лавку моего отца. Можно сказать, что мне пришлось стребовать своё наследство.       — О каком наследстве ты говоришь? – отец Франсуа встал в полный рост. – Ты выжил и вырос только благодаря тому, что этот человек тебя кормил и поил! А он мог бы незаметно с тобой покончить — ты хотя бы представляешь, насколько хрупка человеческая жизнь? А жизнь ребёнка оборвать и того легче! То, о чём вы толкуете, юноша – в высшей степени предосудительно!       Мишель нахмурился и неуверенно повёл плечами.       — Тогда я пойду, — раскаянья в его голосе так и не прозвучало. – Благодарю вас за помощь, но мне б лучше, пока ещё не поздно, сделать ноги, чем выслушивать о мнимом благородстве моего зятя.       Отец Франсуа приблизился к строптивому «племянничку» и положил руку на его плечо.       — Не горячись, — теперь он говорил необычайно мягко, а в его взгляде светилось сочувствие. – Того, что сделано, уже не воротишь. Сейчас ты на распутье, и я могу предложить тебе выход.       — Интересно, – за ехидством Мишель пытался скрыть свою слабость. — Какой?       На самом деле всё, чего ему хотелось – как в детстве плакать. А потом бежать и найти утешение у старшей сестры. Марта до известной степени заменила ему мать, и не было человека, которого бы Мишель любил сильнее, которого он искренне не хотел расстраивать. Но почему-то дурацкая его натура всякий раз выкидывала нечто такое, что неизменно расстраивало Марту. Иногда Мишелю казалось, что в нём сидит бес: мелкий и злобный, который верховодит всеми его задумками, заставляя причинять боль единственной сестре.        А сейчас совестно ещё и перед настоятелем. До какой же степени Мишель погряз в грязном болоте, которое зовётся жизнью, что теперь под взглядом честного человека ему хотелось корчиться, как грешнику на адовой сковороде?       — Я заплачу твои долги, — донёсся до слуха Мишеля спокойный голос отца Франсуа. – Но с одним условием.       Он во все глаза уставился на своего неожиданного избавителя.       — Это большая сумма, и я возьму её из наследства, которое мне оставил покойный дядя, — продолжал священник. – За это ты примешь обет монашества и не покинешь нашей обители.       — Что? – вскричал Мишель, подскочив, и отбежал от священника на безопасное расстояние. – Вы хотите сделать из меня монаха? Но я не хочу!       — Дитя моё, — заговорил отец Франсуа с бесконечным состраданием. – Я вижу, к чему тебя приведёт выбранный путь и потворство собственной слабости. Там, за пределами монастыря, ты себя сгубишь очень быстро. Боюсь, что и для твоей семьи ты станешь тяжким бременем.       — Но это всего лишь одна ошибка! – слёзы защипали глаза Мишеля. – Я могу всё исправить!       — Нет, не сможешь. И ты это прекрасно знаешь, — покачал головой настоятель. – Подумай, сколько раз ты сам себе давал обещания больше не прикасаться к костям? Как часто заигрывал с собственной совестью, уговаривая её пойти на очередную подлость? Дитя моё, ты болен, как запойный пьяница. В былое время я знал юношей, которые так же, как ты, играли в кости или карты — никто из них не стал достойным человеком. Ты умён, поэтому я предлагаю тебе не обманываться на свой счёт. Один ты не сможешь противиться соблазну и рано или поздно проиграешь собственную жизнь.       Речь отца Франсуа наполнила Мишеля горечью. Неужели всё так плохо? Неужели он должен отказаться от жизни, едва вкусив её? А как же мечты о семейном очаге? О собственном деле? О странствиях? Но где-то в глубине души он понял, что выход, предложенный священником, единственный возможный.        Задрожали губы. Но Мишель сумел подавить детские слёзы.       — Я согласен, — кивнул Мишель обречённо.  – Только… не могли бы вы уплатить мои долги как можно раньше? Я бы ещё хотел повидаться с сестрой и несколькими приятелями.       — Хорошо, — отец Франсуа чувствовал себя неуютно: сейчас он совершает, возможно, один из самых предосудительных поступков в своей жизни. Но как иначе он мог бы помочь Марте в этой ситуации? – Насчёт оторванности от мира не беспокойся, у тебя будет возможность покидать стены обители.       — Милостыню собирать? – невесело усмехнулся Мишель.       — Много разных путей, — примирительно ответил аббат.       Вскоре он проводил Мишеля на кухню, затем велел брату эконому выдать юноше послушническое одеяние и поселить его в отдельной келье. По монастырю уже вовсю циркулировали слухи о племяннике аббата.       — Я так и думал, что это его родственник, — с важным видом заявил брат-келарь. – Как только увидел эти чёрные волосы и черты лица, так сразу все сомнения отпали.       — Да полно болтать! – приор, ещё не отошедший от выходок Мишеля, негодовал. – Это испорченный фрукт доброго древа. Никакого сходства, помимо цвета волос, найти не могу.       Они ещё долго спорили приглушённым шёпотом. Остальные монахи окружили их и разделились на два противоборствующих лагеря: одни — полагали, что юноша крайне похож на дядюшку, другие — советовали выпить отвар фенхеля и очистить кровь от глупых мыслей.       Сам же Мишель, облачённый в послушническое одеяние, с угрюмым видом поглощал на кухне сытную похлёбку. Его счастье, что он попал в монастырь после Пасхи, которая в 1475 году пришлась на 4 апреля.