Моё окно отогрей

Они собираются в его квартире. Поначалу Коля думает, что будет сложно собрать вместе Осаму и Фёдора, находящихся теперь, видимо, в состоянии холодного игнорирования, но ему неожиданно везёт — и оба они, вне зависимости от причин, соглашаются удивительно легко. Сигма замечает на его это удивление, что оба они, видимо, соглашаются только ради него, но Гоголь лишь машет рукой: глупости всё это. Соглашаются, потому что имеют свой интерес — как и всегда. К их вечеру он не то чтобы готовится: за час до прихода сгребает со стула и прячет в шкаф вещи, обеспечивая хотя бы одну пригодную для сидения поверхность, убирает коробки из-под пицц, которыми питается круглые сутки, заказывает новые — на всех. В остальном Гоголь и на секунду не заморачивался тем, чтобы привести квартиру, которая досталась ему от далёкой родни, в хоть сколько-то современный вид: даже ковёр со стены не снимал. Да и для чего? Пусть висит. Старый узорчатый ковёр на стене, его блёклый, выцветший от времени брат — на полу. Несмотря на полное несоответствие подобного его личности, убирать их было вовсе незачем в этом старом бетонном ящике, именуемым домом, с ними было теплее, было привычнее, а за «привычность» Коля Гоголь в последнее время держался ещё крепче прежнего. Он встречает сперва Сигму, через какое-то время — приходящих с разницей в пару минут — Фёдора и Осаму, наблюдает, как все они растекаются по его квартире, интуитивно наблюдает осязаемый шипастый холод — но ничего не предпринимает. Коля знает прекрасно, что не сможет разрешить всё сам. И понимает, что именно может ему помочь. Сигма пьёт глинтвейн, сваренный самолично Гоголем и исключительно для него; Достоевский — джин, а Осаму в своём репертуаре мешает себе коктейли из энергетиков и алкоголя — для наиболее вероятной и скорой остановки сердца, не иначе. Коля не ограничивается чем-то одним, поочерёдно заимствуя у каждого, экспериментируя, смешивая, вызывает даже у Фёдора долгие сомневающиеся взгляды — и пусть. Не имеет никакого значения, что именно они говорят, сидя в разных концах его комнаты. Сигма — устроившись в кресле, как всегда, аккуратный и правильный, закинув ногу на ногу и сжимая в вечно мёрзнущих пальцах кружку с горячим вином, они с Осаму — на полу, Фёдор на его компьютерном стуле. Не имеет никакого значения, что Достоевский и Осаму, хоть и участвуют в общем диалоге, за весь вечер так и не заговаривают друг с другом, общаясь только косвенно и отвечая на реплики кого угодно, но не друг друга. Вовсе не важно, что смотрят они исключительно куда угодно, лишь бы не на друг друга, и явно ощущают тяжёлое напряжение, висящее в воздухе. Ощущает и Гоголь. Но ему остается только ждать, что в скором времени — вместе с пустеющими бутылками, всё начнёт разрешаться. И оно начинает. На самом деле, много времени для этого и не нужно: напоить Фёдора с его явным отрицанием любых приёмов пищи, как и Осаму — с вечной слабостью от потери крови, оказывается даже слишком легко. Сигма в принципе не то чтобы привык пить, оттого Коля совсем не удивляется тому, что очень скоро оказывается единственным более-менее осознанным человеком в комнате. Впрочем — и этот вариант он тоже легко принимает — велик шанс, что эту осознанность он себе выдумал. Всё начинает меняться в тот момент, когда Дазай Осаму отставляет свой стакан, смеясь с какой-то очередной его шутки — и роняет голову ему на плечо. Гоголь чувствует, как закономерно покрывается мурашками кожа, чувствует горячее дыхание Дазая на своей шее. Чувствует — сигареты и цитрусовый энергетик; а потом приходят воспоминания. О тёмной квартире, тошнотворном запахе крови, растерянном взгляде — обо всём, что было после — и его поцелуе. Коля Гоголь не знает, вела ли к этому жизненная закономерность или его собственное желание — и знать на самом деле не хочет, и ничего в этот момент не хочет, кроме как повернуться и наткнуться губами на губы Дазая, даже если в последний раз — коснуться и уловить остатки тепла. Жизни. Коля поворачивает голову, опускает пушистые ресницы. Дазай делает всё сам. Приподнимается, и, склоняя голову, прижимается губами к его губам, проникает языком в его рот, и Гоголь позволяет ему это, сам подаётся ближе, нелепо стукается зубами, отвечает. Целоваться с Дазаем всё ещё до одури странно — противоречиво настолько, насколько возможно, слишком сложно, неадекватно… И — это Гоголь понимает куда позже — удивительно желанно под взглядами остальных. Впрочем, он прекрасно знает, что ни Сигма, ни Достоевский против не будут. Сигма — потому что не интересуется ничем подобным. Фёдор — потому что давно и глубоко понимает, что Осаму на самом деле ничего по отношению к нему, Гоголю — не чувствует. А значит всё в порядке. Коля тоже всё понимает. Теперь, кажется, понимает даже больше, чем обычно. …Даже если немного путается вместе с тем, как холодные пальцы касаются его рёбер. Пальцы эти не принадлежат Осаму — его бинтованные ладони оглаживают спину, пробираются по линии позвоночника, и Коля искренне не понимает, с чего вдруг от подобного его буквально прошибает током. Фёдор обнимает его сзади. Оставляет короткий предупредительный поцелуй на его шее, кусает. И от этого ощущения вторых рук на собственном теле, от осознания, что касается его Достоевский — и касается одновременно с Осаму — у Гоголя срывает крышу. Он запрокидывает голову, дышит часто-часто через приоткрытые губы. Пространство кружится, кружится потолок, и он вдруг понимает, что очень-очень пьян. Это, возможно, и к лучшему — потому что он понятия не имеет, смог бы выдержать нечто подобное будь он хоть немного трезвее. Просто эмоционально. Он и одного только Фёдора вынес бы с трудом, не говоря уже об Осаму, который неожиданно… уступает его Достоевскому, разрывает поцелуй, пару раз смазано касаясь губами его скулы, опускается к ключице. Коля разворачивается — видит перед собой почти чёрные глаза Фёдора за секунду до того, как тот целует его, увлекая окончательно и бесповоротно во тьму. В какой-то момент он вовсе перестаёт контролировать ситуацию: одежда летит на пол, две пары удивительно похожих в движении рук избавляют его от широких штанов, и он прижимается лопатками к груди Осаму, сидит, полу-развернувшись, на его ногах, принимает поцелуи, целует сам, обвивает руками шею Фёдора, и понимает неожиданно, что в этой квартире, в этом холодном одиноком доме, ему вовсе не холодно. Более того — он, кажется, горит, и жар этот способен перебить всю окружающую действительность. Гоголь не может раскрыть это осознание в своей голове, но понимает отчётливо, что реальность меняется — и кажется, навсегда, разводит колени шире, подаётся за поцелуем сам. В какой-то момент он чувствует на себе ещё один взгляд. Знает прекрасно, кому он принадлежит: Сигма смотрит на него из своего кресла. Смотрит прямо в глаза, только на него, не на кого-то из них. Гоголь запрокидывает голову, ловит его взгляд между их поцелуев. Он знает, что сказал бы Сигма, будь они немного более трезвые для разговора. Сигма, с этим его внимательным взглядом, с этой глубокой серостью глаз, с этой его вечной правильностью… Он бы сказал: «Ты очень пьян. Ты правда хочешь этого? Не будешь жалеть?» «Нет, — ответил бы Гоголь. — Об этом — нет». Сигма кусает губы, склоняет голову, и Гоголь рвано кивает ему: всё хорошо. Волноваться не о чем. И жалеть он будет только о том, что не может поцеловать и его тоже. Но всерьёз задуматься об этом он не успевает: Фёдор привлекает его внимание новым укусом на шее — следом за этим пальцы Осаму, политые щедро смазкой, явно принесённой кем-то из них, соскальзывают внутрь — и Гоголь несдержанно, открыто стонет, мигом забывая обо всех лишних мыслях. Коля чувствует горячие губы на своих плечах, чувствует, как его приподнимают за бёдра, как соскальзывает внутрь чужой член, зажмуривается до ярких пятен от вспыхивающего внутри удовольствия. Ему вовсе не больно: Осаму хорошо постарался с растяжкой, входит в него предельно сдержанно, оставляет новые метки на его шее, хотя Гоголь уверен, что на ней уже нет места от прежних… Оставшийся дискомфорт, если он и ощущается в то и дело отключающимся сознании, гасит Фёдор, кусая его за губу, скользя длинными пальцами по его члену, забирая себе новые стоны, забирая всё, до чего мог дотянуться, что ещё не принадлежало Осаму. Время распадается и тает, и он при всём желании не может сказать, сколько его проходит в этом эфемерном странном огне — ровно до того момента, пока к члену Осаму не присоединяются влажные пальцы Фёдора — что?.. Гоголь вздрагивает, заставляет себя приоткрыть глаза, и вдруг понимает совершенно отчётливо, где он находится и с кем: он — между Дазаем Осаму и Федей Достоевским. И Достоевский подготавливает его — снова. Ох, блять… — Я… — начинает он хриплым от возбуждения голосом, но мысль не развивается и Коля только растерянно встряхивает головой: он не сможет. Блять, его и от одного Дазая внутри разрывает, разве возможно… — Расслабься, — мягко произносит Фёдор, глядит в его глаза. Гоголь от этого его взгляда тает моментально, кажется, он на физическом уровне не может ослушаться, когда Достоевский его о чём-то просит. Тем более, когда просит так — дурманящим полушёпотом, этим его голосом… Коля подчиняется, перебивает всё, что есть внутри него — и действительно чуть расслабляется. Коля не знает, сможет ли продолжить, не знает, сможет ли удержаться в реальности… Но очень хочет попробовать. Но Дазай так аккуратен с ним — Дазай шепчет что-то у самого его уха, и Фёдор позволяет ему быть рядом уже второй раз, и он понимает, что не сможет прерваться. Отказать им — не сможет, нет, да и не хочет, если на то пошло — что уж скрывать. Плевать, даже если ему будет больно, плевать, даже если ему уже теперь хочется скулить и выть — это, в конечном итоге, одно из самых приятных ощущений в его жизни. Может, оттого, что ничего сильнее — и ничего горячее он в своей жизни не чувствовал. — Вот так, — ласково шепчет Дазай, чувствуя, как мышцы постепенно расслабляются, пропуская внутрь пальцы Фёдора. — Всё хорошо. Ты справишься. Гоголь откидывает голову ему на плечо, поворачивается, носом утыкаясь в тёмные вихры, стараясь расслабиться, и — дышать-дышать-дышать. Не от страха, не от боли. От мысли… Он действительно справится? Сделает это? Он примет член Фёдора? Но что, если не получится? Что, если он задыхается уже от ощущения Дазая внутри него? Но что, если… Нет, ладно, нет. Он знает, что всё сделает. Достоевский опускает ладонь на его щёку, тянет на себя — и увлекает в поцелуй, вместе с которым растворяется и гаснет весь остальной мир, словно уже давно понял, как именно заставить его сделать желаемое, словно знает с самой первой их встречи: за один его поцелуй Коля Гоголь сделает всё, что угодно. И он делает. Он не чувствует, как с пошлым абсолютно, влажным звуком, Фёдор извлекает пальцы. Не понимает, сколько времени проходит до того, как в него проникает второй член, он вздрагивает всем телом, инстинктивно хочет отстраниться, дёргается — но лишь теряет всякое ощущение пространства, качается и падает в объятия Достоевского, цепляется за его плечи, сдавленно скулит от боли, чувствуя наконец уже полностью, как его заполняют два члена. Дазай и Фёдор. В нём. Вместе. Господи, это действительно происходит? Достоевский зарывается пальцами в растрёпанные светлые пряди, обнимает его за талию и делает первый плавный толчок — внутрь него, навстречу Осаму. Гоголь приоткрывает губы, силится вдохнуть, но чувствует, как воздуха катастрофически не хватает, и кажется, он почти отключается от эмоций, и кажется, его сердце стучит слишком сильно для подобного, и кажется, что он никак, совсем никак не сможет выдержать происходящего. Боль внутри переходит на какой-то новый уровень, словно притупляется, становится незначимой — как и всё вокруг становится, кроме этого бесконечного кружащегося мира, кроме двух пар рук, горячей кожи, укусов. Его дыхание, сердце, сознание, всю его жизнь запускает — иронично — Дазай, вместе с новым толчком. Коля приоткрывает влажные ресницы, чуть ослабляет хватку на плечах Фёдора, чувствует чей-то язык на своей шее, снова включается, и чувствует так много всего — и хочет больше. Гоголь чувствует, как два члена трутся друг от друга, погружаясь в него, чувствует нарастающий сбивчивый ритм и горячую пульсацию внутри, и всё это так отвратительно и так хорошо одновременно, что он стонет и задыхается, и воет, и умирает, и воскресает снова с каждым толчком в него. Он чувствует себя проводником. Чувствует себя инструментом — и вовсе не против им быть. Чувствует, как создаёт что-то значимое, как органично и естественно касаются его тела две пары рук, как скользят по коже горячие губы, как естественно и слаженно действуют Осаму и Достоевский, делая с его телом то, чего он в прежние времена и представить не мог, находя и извлекая из глубины такое извращённое удовольствие, которого он и сам в себе не знал. Дазай кусает — Фёдор зализывает укусы. Достоевский соскальзывает в него слишком резко, выбивая из груди болезненный стон — Дазай заглаживает его вину, касаясь языком его уха. Осаму оглаживает его бёдра — Фёдор толкается в него, и все они становятся одним целым, и уже вовсе не важно, где и чьи движения. А потом — Коля улавливает этот момент, наблюдая за происходящим из-под полуопущенных ресниц, — Осаму поднимает голову и, после недолгого тёмного взгляда — напарывается на губы Фёдора, с готовностью подающегося через его плечо навстречу. Гоголь смотрит на их поцелуй, чувствует, как они ускоряют толчки внутри него, и не может поверить, что сотворил нечто настолько прекрасное, смог собрать осколки, излечить нечто больное. Не понимает, как подобное могло произойти, понимает только, что от этого поцелуя всё внутри него вспыхивает от болезненного жара — и что он очень-очень счастлив. Движения внутри него становятся глубже, теряется ритм, теряется синхронность, он чувствует горячую пульсацию, чувствует, как Фёдор и Осаму заканчивают — вместе. Коля устало выдыхает, измотанно роняет голову на влажное плечо Фёдора. А потом, в самом конце, происходит ещё кое-что: Сигма соскальзывает со своего кресла, и, преодолев разделяющее их расстояние, опускается на колено совсем рядом. Поднимает ладонью его щёку — и целует. Гоголь кончает в ту же секунду.

***

Когда он просыпается утром — удивительно — даже не на полу, всё произошедшее кажется не то что сном, оно кажется неадекватным больным трипом, впрочем… Не таким уж и плохим. Гоголь просыпается между Достоевским и Осаму, обнимающими его с разных сторон, ревниво закинувших на него конечности, но всё же выглядящих вполне живыми. Дазай сопит куда-то ему в шею, Фёдор дышит у его плеча, и он вдруг понимает, насколько всё было не так. Вовсе не ночью, не с ними, но прежде. Всё не так было до этого утра. Гоголь просыпается отогретым. — Ты в порядке? — осторожно спрашивает Сигма, усаживаясь на краешке кровати. Коля задумывается, и понимает, что ощущает себя лучше, чем во все разы до этого. Лучше, чем когда-либо. — Да. А ты? Сигма улыбается чуть смешливо. — Ну, я ведь ничего и не делал. В любом случае, хорошо, если всё хорошо. Я купил нам завтрак. В смысле… всем нам. Гоголь просыпается очень счастливым.