fleurs.

нет, Саша не был болен. но что-то постоянно вынуждало его закашливаться, давиться своей же кровью, роняя - на подушку, на каменный узорчатый пол, да какая вообще может быть разница, куда? - алые розовые соцветия. они резали горло: царапали так, словно края их лепестков - лезвия, остроконечные грани клинков или ножей. он не был болен, однако часто жмурился от боли в сердце. резкие, колкие лепестки и до того дотягивались. с лёгкими - ситуация та же, потому и кашлять было больно. то, как по ночам он часто изнывал от жара и скидывал треклятое пуховое одеяло, как прятался на балконе, пытаясь охладиться, - это ведь всё пустяки, да? так ему казалось. лекарей тревожить не стал, даже несмотря на ухудшение состояния, - тем спокойнее. да, он влюблён по уши. в Москву. нет, не так. в собственного наставника, Московского Михаила Юрьевича. хотелось видеть его постоянно, хотелось касаться, прижиматься к крепкому телу хотя бы в те редкие минуты, когда Москва пребывал в каком-то совсем уж радостном спокойствии, не бранил и молчаливо не ненавидел, только обнимал вдруг с тем отеческим теплом, коего так Питеру не хватало после смерти Петра Великого. иронично, ведь действительно по-царски нежная у Романова душа, раз он решиться не может на чистосердечное признание. и ведь столица же. нет бы смело сказать: «вы мне нравитесь, Михаил Юрьич», но увы, - страшно. и всё-таки, это выполнимо. но как тихо плакал в постели, сгорая от возбуждения, - Сашенька не расскажет, пока Михаил Юрьевич сам его не спросит. и нет, Миша Михаил Юрьевич об этой его своеобразной зависимости не знал, - по крайней мере, Саша так надеялся. но все дворцовые тогда уж точно не ведали, что же у Александра на душе. меланхолия мыслей и доводов с мелким флёром тихого, но, надо признать, искреннего восхищения Москвой Саше не досаждала. наоборот, вдохновляла: в такой момент часто хотелось признаться наконец, но что-то мешало. скинуть бы с души камень, мешающий даже вздохнуть по-человечески, - высказаться, да что-то всё не так, да не этак. а если уж и упомянуть кое-что про цветочную простуду, то на уроках он нередко сбегал в toilettes либо на grenier, и без толку. отдышаться не помогало; лишь сад был единственным его спасением. Питер уже был осведомлён, что данная хворь чрезмерно ярко проявляется лишь у таких намертво втрескавшихся, как он, но ведь ему никто не говорил, что будет так больно. что же, Саша не был против умереть от любви. через года и месяца-луны, в холодную зиму 12-ого вопреки Сашиным ожиданиям и надеждам Москва горела. сильно, долго: во имя империи, за столицу Северную. Москва сгорела, а Саша потом долго бесился по этому поводу, ругался с властями, то и дело отстранялся от работы, чтобы прийти к любимому Михаилу Юрьевичу, сменить повязки и поговорить о том о сём, над чем-то посмеяться, но, конечно, и без слёз не обходилось; а сокровенным шёпотом на обожжённое ухо передавал последние вести о столице аж до мельчайших деталей, с удивительно математической точностью. с тем и появилась надобность рассказать и о чувствах, о том, что его сердце влюблённое, да душу юношескую беспокоит. не даром же весь прошедший век он настоящие любовные романы себе перед сном выдумывал, мечтая в одночасье, когда выдастся возможность - тотчас, без промедлений впустить эти фантазии в явь. а Миша тем временем здоровьем, как думалось ему самому, окреп, потому уже и по коридорам бродить было какой-то довольно обыденной вещью, раз ничего не болело, не жгло. так незаметно проходила весна. майские божьи коровки летели далеко-далеко, а в саду всё чаще было слышно, как напевают свою утреннюю радостную песенку соловушки. вот и пришла пора радоваться лету, а заодно и дышать свежим воздухом, пуская кислород в истерзанные розовыми шипами лёгкие. «куда это вы так нарядились, Александр Петрович? гулять?» «Михаил, погода прелестная. чем не повод для прогулки? пойдёмте вместе? здоровее будете,», - отвечал Саша, весело блестя глазами. Москва не спорил, ему и правда уже надоело валяться в комнате. хотелось отдохнуть от душных стен Дворца. «пойдёмте, коли уж очень хочется» летние прогулки были тихими, лёгкими: Московский зачастую был навеселе, и Петербург это крайне радовало. Саша стал более открытым, в какой-то мере перестал стесняться своей любви к Мише Михаилу и не без удовольствия, почти не смущаясь собственных слов, говорил ему что-то необыкновенно красивое, отчего тому это уж больно льстило, хоть и бывало такое лишь иногда. Михаил Юрьевич хотел было расспросить столицу, мол, что ж это вы, Александр Петрович, так смутить меня стремитесь, неужто вас околдовал я, cher?. возможно, и так. и клясться здесь было бы немного неэтично, но Саше бы тогда точно было до ужаса стыдно. вот только Москва вовремя передумал, убедив себя, что когда-нибудь в самый ответственный момент правда откроется и Саша сам расскажет ему всё, стоя лицом к лицу. «розы зацвели. хотите, я вам венок как-нибудь сплету?», — в ответ на комплименты откровенно заигрывал Московский, когда они спускались в сад. Саша, постоянно против холодного ветра откидывая волосы назад, молчаливо пугался-смущался таких слов: у него отнюдь не весёлые ассоциации были с розами. но у тех всё же была своя романтика. Михаил неспешно шагал по вымощенным ровными плитами тропкам, увлечённо о чём-то рассказывая Романову, хватаясь в те моменты, когда была велика вероятность упасть(жар исчез, боль частично тоже, но дезориентацию и головокружение после многомесячного лежания на кровати никто ещё не отменял), за Сашину заботливо протянутую руку помощи. так продолжалось до того времени, пока тот резко не подносил ладонь к губам, дабы не на глазах бывшего учителя сплюнуть новую порцию алых бутонов, что уже прямо в руке распускались и едва не впивались в кожу, а по белому бархату тонкой Романовской кисти стремительно не расплывались кровавые разводы. «ну, я же вижу, что нехорошо, может, всё-таки позвать врача?», — Московского тревожило такое поведение Северной столицы, однако Питер мастерски подыскивал отговорки на эти замечания, остановив его расспросы кратким взмахом правой руки. и это означало, что спорить с тем было совершенно бесполезно. «нет, нет. всё в норме, я сейчас...», — и, от греха подальше отвернувшись, выуживал из кармана белоснежный платок, куда откашливался уже до конца. «а по вам так и не скажешь» «умоляю, отстаньте! мне уже лучше» прошло ещё пару месяцев. и вот за эти пару месяцев Михаил Юрьевич полностью распознал всю головоломку чувств Санкт-Петербурга. начал подозревать, что неспроста Саша так себя ведёт непонятно - трепещущие ресницы, фальшивя улыбка и нервные телодвижения - всё это с головой Романова выдавало, подсказывало, что что-то с ним да явно не то и не так. Москва стал всё чаще обращать на такие, казалось бы, мелочи внимание, мысленно примечая для себя, что Саша с каждым днём выглядит всё хуже и хуже. — что происходит, Романов? извольте объясниться, — окончательно лопнуло терпение. Саша устало прикрыл глаза. в голове постепенно образовалась каша из всего на свете, и отвечать на какие-либо вопросы о чём-либо личном довольно тяжело. а уж тем более вспоминать о своих проблемах, нежели государственных, выходит у него, честно говоря, едва ли с горем пополам. а голос от постоянных приступов кашля совсем пропал и получалось лишь тихо хрипеть практически не своим голосом: — Михаил Юрьевич, сил моих больше нет это терпеть... простите, простите меня, пожалуйста... Московский улыбнулся: довольно комично выглядит сейчас столица, так рьяно старающаяся ввести его в курс всего дела одними лишь извинениями. Саша продолжил, едва не падая тому в ноги, хоть и сам понимал, что всё это с его стороны очень глупо и безрассудно: — простите, что скрывал от вас столько времени, я... — в голосе была слышна горечь. и действительно: времени прошло предостаточно для того, чтобы понять, что пора. — ну, говорите. давайте же, — ласково поторопил его Михаил, присаживаясь на ближайшую скамью и мягко приглашая к себе Сашу. — даже не знаю, как вам это объяснить, — Питер послушно присел, придвинувшись поближе к Москве, прижимаясь к его тёплой груди. — объясните так, как вам удобнее всего. с одной стороны хочется поскорее признаться, с другой же наоборот - свести всё это недоразумение в шутку и сказать, что мол, ах, а всё, ха-ха, я уже сказал вам, и вы этого, видите ли, просто не расслышали. и пускай потом думает, чего же Саша ему такого наговорил, чего он, оказывается, не расслышал. но нет, сказать всё-таки нужно. а если не словами, так делом: надо же ему как-то чувства свои выразить. — разрешите..? — разрешаю. Саша ещё пару секунд поглядел на Москву и с особой осторожностью, но и не слишком скрывая своей внутренней страсти, коснулся его обожжённой щеки трепетным, совсем едва осязаемым поцелуем. и за это короткое мгновение - впервые за долгое время, - почувствовал себя человеком поистине счастливым, понимающим всю ценность свободы действий. а вот Москве сие действо не понравилось. он-то думал, что Сашенька, как самый примерный ученик, неловко поцелует его в самые губы, в конце концов с робкой нежностью прошептав туда же тихо-скромное «я вас люблю». не тут-то было. — извините меня, Михаил. я прекрасно понимаю, что это неправильно - целовать своего учителя, но такова воля моего сердца. тот добродушно засмеялся. — верю. я не против, но почему же не в губы? али страшно вам? — ехидно поддевает Москва, вальяжно раскинувшись на скамейке как на развалинке. но это он любя, конечно. — не умею я, — честно признался Саша, пряча свою рдеющую физиономию где-то в районе ключиц Первопрестольной. — я вас потом научу, если того пожелаете, — нежно улыбнувшись, прошептал Миша. такая незнакомая, недосягаемая прежде нежность в его голосе отзывалась чем-то тянущим в груди Романова, сладостным. Михаил, на ощупь неторопливо приподняв его лицо, докуда получилось добраться рукой, дразняще-медленным движением большого пальца коротко приласкал подбородок и заставил посмотреть на себя. румянец - горячий, терпко-красный, так очаровательно смотрелся на лице Александра. черты его были, без всяких гротесков, поистине Аполлоновы, если не лучше. Саша смотрел на него. и глаза эти серебряные, холодные, доселе грустные, теперь сверкали как-то по-особенному ярко, и сквозь дымку проблёскивало даже в самых зрачках только честное, и с к р е н н е е обожание. в груди снова кольнуло. чёртовы цветы! Романов как можно скорее отстранился от Михаила и судорожно выдохнул, дрожащими пальцами схватившись за сердце. признать, что тело сейчас по рукам и ногам сковано неизвестной «цветочной» болезнью, всё же пришлось. бывшая столица обеспокоенно взглянул на него. — первое, о чём я хотел вам рассказать, - это то, что я влюблён, Михаил Юрьевич. а второе... мне так не хочется с этим мириться, но я болен. и, быть может, даже неизлечимо... — сиплым полушёпотом горько произнёс Саша, чуть ослабив хватку на своей груди. Москва настороженно, набравшись побольше терпения, ждал продолжения, поставив локти по обе стороны резной спинки скамейки. — чем? — не знаю. я и сам-то не очень понимаю, что со мной в последнее время, но хочу поскорее покончить с этим, — пристыженно отведя в сторону взгляд серых глаз. — мне стоило раньше вам рассказать, но это же так глупо. — ах, вот оно как... — только и, скорее понимающе, чем задумчиво, протянул в ответ Миша. — и потом: разве столица великой державы смеет жаловаться на своё никчёмное здоровье? — печально усмехнулся Питер. Миша виновато опустил голову. какой же он бессовестный идиот, раз позволил этому мальчику думать о себе так. твердя про себя, что не даст тому больше скрывать свою боль так же, как он сам пару веков назад, решительно сдвинул к переносице светлые брови, вставая со скамейки: — смеет! Александр растерянно поднял свои потухшие глаза на него. — ещё как смеет. жаловаться на своё плохое состояние - совсем не признак слабости, Сашенька. это нормально, — опустившись на каменную плитку рядом с ним, Московский положил руки на острые его коленки, успокаивая дрожь. — столицам необязательно молчать, если очень сильно нездоровится. не надо так изводить себя. — спасибо, — кратко поблагодарил, с радостью протянув свои руки к Мишиным. Миша спокойно попросил, по-отечески нежно глядя на него снизу вверх: — ну, расскажите, что же за недуг вас так сильно тревожит, — так, словно он был самым квалифицированным врачом не только в Петербурге, но во вселенной. — боль в груди. кашель без причины, вместе с которым на салфетке часто появляются... ц-цветы. кажется, розы, — тщательно переводя накопившиеся впечатления в предложения, доложил Саша. — а ещё резкое повышение температуры, особенно, по вечерам. я не уверен, что такое вообще лечится. Москва многообещающе улыбнулся: — однако, это излечимо... Саша мигом просветлел - в пепельно-сером, тусклом взгляде болотных омутов зате́плилась надежда. — да? — ну конечно. вы ведь ранее уже сказали, что влюблены; чувства взаимны, - если вы догадались, о чём я сейчас. tu as juste besoin d'embrasser ton amant. и не в щёчку, как это сделали вы, а прямо в губы, — подозрительно чётко выдал Московский; он с самого начала всё отлично понимал, и ему даже как-то неимоверно стыдно теперь за то, что не сказал о том ранее. — хорошо, тогда, — вновь порозовел и вопреки своему смущению властно потребовал, вздёрнув аристократичный носик: — тогда встаньте. тот, взметнув полами камзола, покорно поднялся, и северный его царевич - за ним, но уже не с колен. — я... ещё никого не целовал, — юноша неловко замялся, но Московский, к его сожалению, решил прервать его раздумья: — так поцелуйте же, — горячо шепнул ему, встав почти вплотную. и Сашенька целует, вкладывая в этот неуклюжий, но самый его первый поцелуй всего себя: кто знает, может где-нибудь в далёком будущем Москва и в правду станет его вечным противоядием. целует так, как и мечталось Москве - кротко, нежно, невесомо почти. «я вас люблю»