Утонувшие

Залитые по локоть кровью руки прижимаются к зеркалу. Шан Цинхуа ухмыляется, обнажая острые клыки. Красный смех так и рвется наружу. Перед глазами до сих пор стоят горы трупов товарищей, подохших от его руки. Он счастливо улыбается, наконец чувствуя себя свободным. Ему не жаль тех, кому не было жаль его. Тех, кто отправил его на убой, оставив подыхать в страшных муках. Шан Цинхуя плевать, что теперь он чертов предатель, убийца. Ему п л е в а т ь . Он умывает руки и спокойно идет на завтрак в общую столовую. Н и к т о не узнает, что он убил их. Никто не докажет, что они вообще сдохли, потому что тел не осталось. Они просто будут пропавшими в небытие, никто не будет искать их, потому что на самом деле всем плевать. Ведь кому какое дело до пика рабов, какая разница, куда делся расходный материал. Думая об этом, Шан Цинхуа хочет спалить проклятый Цанцюн дотла. Он проклинает собственную историю, проклинает созданный самолично мирок за эту страшную несправедливость. Он не думал, что все будет т а к. Не думал, что в действительности один из самых важных пиков окажется пиком униженных и оскорбленных, тех, до кого никому нет дела. Ученики пика Аньдин были рабочей силой, рабами, которые дохли как мухи. И все почему-то делали вид, что не замечают этого. Будучи обыкновенным слабосилком, настоящий Шан Цинхуа попал на пик Аньдин в качестве человеческого ресурса, пушечного мяса. И сдох спустя месяц от непосильной работы. Вернее, его убили. Группка жестоких зверенышей посчитали смешным столкнуть полудохлого мальчишку в обрыв, а тот взял и не встал после падения. Шан Цинхуа, несравненный Сян Тянь Да Фэйцзи, очнулся в могиле. Под кучей тел. Такого ужаса он не испытывал никогда. Кое-как выбравшись из-под горы тел, весь в крови и грязи, он нашел в себе силы подняться по тысяче ступеней, попутно выслушивая бред системы, активно пытающейся ему втереть о какой-то миссии, которую он должен выполнить. Но ему было плевать. Он сдох, повесившись на любимой яблоне своего проклятого папаши. И больше не собирался никому подчиняться. Он собирался взобраться на вершину, стать свободным. И, поднимаясь по проклятым ступеням, Шан Цинхуа поклялся убить тех, кто уже посмел встать на его пути, тех, кто убил настоящего Шан Цинхуа. А был ли тот Шан настоящим? А был ли он вообще? Шан Цинхуа вполне допускал, что его душа изначально переродилась в этом теле, а мнимая смерть просто пробудила воспоминания из прошлой жизни. Или будущей, тут с какой стороны посмотреть, время нелинейно, в конце концов. Но это все пустые слова. Какая разница, как есть на самом деле, роли это не играет, ведь Шан Цинхуа здесь, в мире, создателем которого по сути является. В мире, в котором он должен быть богом. Но даже здесь судьба над ним не посмеялась, а нагло поржала, издевательски пошутила, закинув его в тело персонажа, которого Шан писал с самого себя. В тело того, кто в его романе обладал незаурядным умом и очень слабым физическим телом. А потом Шан Цинхуа понял, что этот мир оказался куда более жестоким, чем тот, который он прописал. Тут Аньдин был пиком рабов, не тех, кто за отсутствием больших духовных сил занимается интеллектуальным трудом, а обычной рабочей силой. Здесь детей выращивали на убой. Смертность была страшная, непосильный труд скашивал десятки. Ученик любого другого пика мог просто случайно прибить жалких слабосилков с пика рабов, и все в этой поганой секте благородных заклинателей делали вид, что этого нет. И это ужасало. И злило. С каждым годом Шан Цинхуа все больше хотел перебить их всех. Но и на пике рабов были те, кто как в стаде забивал слабейшего. И очень многим таким почему-то казался Шан Цинхуа. Терпя побои, он все больше терял себя и становился чудовищем. На самом деле, Шан Цинхуа никогда не был святым, он всегда был озлобленным маленьким зверенышем, потому что в условиях детского, а потом и подросткового буллинга сложно было вырасти нормальным. А еще его ненавидел собственный папаша, потому что Шан Цинхуа слишком напоминал ему умершую мать. И его ублюдочный отец винил собственного ребенка в смерти жены. Что-то более абсурдное просто невозможно придумать. В двадцать шесть Шан Цинхуа покончил с собой. В шестнадцать он убил своих обидчиков с пика. Дальше на очереди были ублюдки с других пиков. А потом и весь Цанцюн. Медленно и верно пролезая к посту главы пика, Шан Цинхуа все больше задумывался, где потерялся Мобей-цзюн. По идее, он так или иначе должен был вылезти в его судьбе. И он вылез. По-тихому прибив прошлого главу пика Аньдин, Шан Цинхуа благополучно занял желаемую должность, потихоньку начиная налаживать контакт с демоническим миром, в очередной раз предавая свою прекрасную школу, но не свой пик. Во время очередной продажи заклинательских камней главе небольшого клана красных демонов Шан Цинхуа и столкнулся со своим лучшим творением, с мужчиной своей мечты. Стоя с высоко поднятой головой напротив невероятно величественного повелителя севера, заклинатель внимательно вглядывался в лазурь глаз идеала. Ухмылка сама расползлась на лице. — На колени, — о, Шан Цинхуа был готов часами молить Мобэя говорить, неважно что. Послушно опустившись на колени, Шан Цинхуа так и не смог опустить взгляд. — Так легко предашь свою секту? — презрительно выплевывает ледяной демон, с толикой интереса ожидая ответ странного заклинателя. — Нельзя предать того, кому не приносил клятв верности, — безразлично отвечает Шан Цинхуа, ухмыляясь остро и холодно. Время идет, Шан Цинхуа сливает демонам важные сведения, потихоньку планирует прикончить еще неродившегося Ло Бинхэ. А еще проводит ночи с королем ледяных демонов. Он не понимает, в какой момент так вышло, что время очередного доклада, смотря в сапфировые глаза демона, он просто встал на носочки и, не дотянувшись, чмокнул того в линию челюсти, а тот в секунду собственнически прижался к губам. И Шан Цинхуа утонул. Утонул без желания выплыть. Как и ледяной демон, разочарованный в людях, страшно боящийся, но отчаянно не желавший это признать, обжечься. Мобэй-цзюн в Шан Цинхуа захлебывался: заклинатель был подобен омуту, темному и жуткому. То, что крылось в прошлом этого, такого хрупкого с виду, человека, пугало, потому что такими просто так не становятся. Такими пустыми. А Шан Цинхуа был именно таким, страшно опустошенным, обиженным, обоженным изнутри, раненным так, что уже никак не излечишь. И именно поэтому ему Мобэй был готов поверить. Вопреки всему. Вопреки тому, что тот предал свой орден. Но за годы знакомства с Шан Цинхуа Мобэй понял, что тот никогда не предавал себя. Заклинатель всегда был верен себе, во всем. И по какой-то странной причине в любой момент был готов преклонить колени перед ним, повелителем ледяных земель. И Мобэй-цзюнь не собирался его отпускать, Шан Цинхуа сам был готов быть его. Стоя на пепелище некогда великой секты заклинателей, Мобэй-цзюнь нежно огладил щеку возлюбленного предателя окровавленными пальцами, Шан Цинхуа, с влюбленной улыбкой прижался к ласкающей ладони.