Связь

1

Связь с другим — тяжкий грех, этому с малых лет учили Габриэлу Рамос родители. Господь не позволяет праведным душам связаться с другими, потому что все они принадлежат ему одному. И каждый день за обедом, смыкая ладони и отчаянно читая молитвы над тарелкой, полной густого лукового супа, Габриэла просила Господа не позволить ей с головой сигануть в пучину страстей. Потому что так говорил отец. Потому что родители никогда не были связаны друг с другом, а все равно обрели счастье. В тесной комнате стоит приятный полумрак, догорает толстая ароматическая свеча на туалетном столике. В воздухе витает запах воска и роз — густой, навязчивый, будто бы навсегда оседающий глубоко внутри. Сквозь плотные шторы едва пробивается свет фонарей с улицы, а с кухни слышны отголоски разговоров мамы и папы. Габриэла захлопывает личный дневник и поднимает глаза к потолку. Разве она не была хорошей девочкой на протяжении жизни? Прилежно училась, старалась не перечить родителям и никогда и слова отцу не говорила, когда тот принимался с остервенением ее пороть. За оценку ниже самой высокой, за неверно сказанное при соседях или на воскресной службе слово, за ошибку при чтении молитвы перед обедом или ужином. За то, что иногда она забывала молиться перед сном. Мама говорила, что в такие моменты отцом управляет Господь, но ведь Габриэла все время старалась для него. Повисшую в комнате тишину разрывает тяжелый вздох. Габриэла поднимается со стула и медленно шагает к туалетному столику, чтобы взглянуть на свое отражение. При свете единственной свечи в мутной поверхности зеркала не видно ничего, кроме блестящих в полумраке глаз и одиноко дрожащего пламени свечи. Неужели она недостаточно старалась? Восемнадцать отличных — пусть и не идеальных — лет, а Господь все равно посылает ей испытания снова и снова. Пусть хотя бы избавит ее от связи неизвестно с кем. Дома, сколько Габриэла себя помнит, принято было стращать связью — перспективой, что однажды человек увидит или услышит того, кто предназначен ему Господом. Вот только не в качестве благословения, а в качестве наказания, потому что кандидатуру назначает Дьявол. Только глупости это все. Габриэла смотрит на испуганные карие глаза в отражении и закусывает нижнюю губу. Нельзя так говорить. Но ведь она прочла множество книг на тему связи в школьной библиотеке, и явление это настолько редкое, что нет ни одного задокументированного случая. Наука называет связь пустым суеверием, но у Габриэлы язык не поворачивается произнести подобные слова в родительском доме. Она мгновенно лишится голоса, а в окно залетит шаровая молния, посланная Господом с небес. Ее с детства учили с уважением относиться к религии и не перечить старшим, и если те считают, будто связь существует — пусть. Она тоже поверит в нее, просто будет знать, что никогда в ее голове не прозвучит чужой голос, никогда с другой стороны зеркала на нее не взглянут чужие глаза. Перебирая разложенные на туалетном столике резинки для волос и маленькие заколки-невидимки, Габриэла выбрасывает из головы мысли о связи. Она еще не прочла вечернюю молитву, а завтра нужно встать пораньше и успеть встретиться с подругой перед школой. Наконец-то они смогут забежать в магазинчик неподалеку и купить газировки, да так, что родители Габриэлы об этом не узнают. Господь посылает слишком много испытаний через родителей — минимум карманных денег, никаких прогулок после школы и уж тем более никаких мальчишек. А ведь одноклассники уже несколько лет как встречаются друг с другом, одна Габриэла так и осталась белой вороной. Когда девчонки рассказывают о парнях и свиданиях, она лишь качает головой и угрюмо утыкается в учебник, будто парни ее вовсе не интересуют. Интересуют, конечно, только ее ждет кара небесная, — не от Господа, так от родителей — если она посмеет сбежать с кем-нибудь на свидание раньше, чем поступит в колледж. Иногда, представляя жизнь после школы, Габриэла видит отца: как тот переезжает в кампус вместе с ней, а может, и вовсе не отпускает ее. Заставляет остаться дома и тратить на дорогу по четыре-шесть часов. Такому, конечно же, не бывать, но страх все равно закрадывается под кожу и оседает там липкой пеленой. До поступления в колледж осталось всего ничего. Смогут ли родители отпустить ее в соседний город? Станут ли навещать или и впрямь переедут вместе с дочерью? Пожалуйста, пусть это останется несуразной мыслью, какой никогда не суждено сбыться. В глубине души Габриэла много лет мечтала о том дне, когда съедет от родителей и вдохнет полной грудью. Посмотрит на мир, лишенный запретов и правил, попробует что-нибудь… Хотя бы принять приглашение на свидание. Мечтать о газировке было бы глупо. — Господи! — в ужасе кричит она, едва поднимает взгляд на мутное, кое-где засиженное мухами зеркало над туалетным столиком. С той стороны зеркала на Габриэлу смотрят пронзительно-серые глаза — чудом сверкающие в тени густых каштановых волос, они будто глядят сквозь нее. Прямо в душу, за которой скрывается столько постыдных, страшных мыслей. Смотрят так, как мог бы смотреть Дьявол. Далеко не сразу Габриэле удается разглядеть острые черты лица и широкую челюсть, а еще хуже — кривую улыбку, какую будто начертили на лице небрежным взмахом ножа. Нет. Габриэла валится назад и в страхе пятится по полу в сторону кровати. Столько лет работы над собой, ограничений и послушания, а теперь… Она просто переутомилась. Сегодня было много занятий, да и ночью поспать не удалось, вот сознание и шалит. Ничего необычного. В зеркале никого нет, это просто воображение и игра света и тени. Пламя свечи подрагивает на ветру, хотя окна в комнате плотно закрыты и ни одна из штор не шевелится. — Добрый вечер, Габриэла, — произносит мужчина по ту сторону зеркала. Голос у него низкий, хрипловатый и сухой, как облетевшие листья в парке по осени. Взрослый. — Ты будто вовсе не рада меня видеть. Но Габриэла молчит, прикрыв ладонями лицо. Качает головой, пытается отогнать навязчивое видение. Хочется заткнуть уши и никогда больше не слышать незнакомого голоса — тот наверняка принадлежит самому Дьяволу. Как она могла быть так глупа? Если наука не смогла найти чему-то подтверждения, это вовсе не значит, что этого на самом деле не существует. Почему она не слушала отца? Он знал обо всем с самого начала, предупреждал ее, говорил что… Отец! Вот кто ей нужен! Тело не слушается, Габриэла не может и пальцем пошевелить, так и остается сидеть на полу, прислонившись к узкой кровати, накрытой мягким покрывалом. Ноги точно приросли к паркету, и даже закричать не выходит. В горле стоит ком, а губы пересохли — кажется, еще немного, и потрескаются. Иные испытания Господа не шли ни в какое сравнение с этим. Ей предстоит противостоять голосу Дьявола. Габриэла открывает глаза в надежде, что жуткое видение исчезло, испарилось так же легко, как появилось, но мужчина в отражении стал ярче — теперь виден высокий ворот его белой рубашки, длинные и густые волосы. Те едва заметно вьются и спадают на лицо. Он напоминает аристократа из викторианской эпохи, случайно забредшего в зеркало во время путешествий во времени. Сердце бьется как сумасшедшее, грозится вот-вот выскочить из груди, а в ушах стучит кровь, а Габриэла рассуждает об аристократах и путешествиях во времени. Какая же дура! Удивительно, но это помогает. Сердечный ритм медленно приходит в норму, дышать становится легче, а подступивший к горлу ком опускается обратно. Раз, два, три. Когда считаешь, мозг всегда расслабляется. Всегда, но не в этот раз. Видение не исчезает, еще раз доказывая, что ни о какой иллюзии не идет и речи. Аристократ или нет, мужчина по ту сторону зеркала реален точно так же, как сама Габриэла. — Кто вы? — спрашивает она шепотом. Переплетает пальцы рук и трусливо опускает взгляд на острые колени, прикрытые длинной юбкой ночной рубашки. — Ты прекрасно знаешь, кто я, Габриэла. Тебе не нужно поднимать взгляд, чтобы увидеть меня или прислушиваться, чтобы услышать. И на самом деле тебе известно мое имя. Понимаешь ли, Габриэла, мы знакомы уже несколько лет, просто так уж сложилось, что прозрела ты лишь после совершеннолетия. Не может быть. Никогда в жизни Габриэла не встречалась ни с кем, даже смутно похожим на мужчину из отражения, не говоря уже, что она и на одноклассников-парней не поглядывала, куда там на взрослых мужчин. А этому не меньше тридцати — в уголках глаз залегли первые морщинки, взгляд тяжелый и мрачный, да и голос… Но в памяти невольно всплывает доселе незнакомое, витиеватое и будто тоже пришедшее из прошлого имя. — Вы — Тристан, — утверждает, а не спрашивает она. Удивительно, насколько ему подходит имя. Не то что у Габриэлы — сидит как на корове седло. Девчонки с таким именем должны быть дерзкими, способными на любые авантюры, пробивными и яркими. А она? Только и может в страхе прикладывать пальцы к губам и поплотнее жаться к кровати. — Может, не настолько ты безнадежна. Встань, Габриэла, и подойди ближе. Нельзя сидеть черт знает где, когда у тебя гости, — улыбается Тристан, но улыбка у него неприятная, пугающая. Тем не менее Габриэла подчиняется. Поднимается и на ватных ногах шагает к туалетному столику, чтобы спустя мгновение устроиться рядом на стуле. Пламя свечи подрагивает под порывами неощутимого ветра. В комнате на удивление холодно, и кожа у Габриэлы покрывается мурашками, только вот окно закрыто, а обогреватель включен уже минут сорок. — Вот и молодец. Попробуй коснуться зеркала. — И она послушно тянется к помутневшему стеклу, проводит пальцами по теплому отражению Тристана, словно собственное тело ей не принадлежит. Касается длинных каштановых волос, крупных локонов, спадающих ниже плеч, четко очерченных скул. Касается так, будто Тристан сидит с ней в одной комнате, а не сокрыт за блестящим в полумраке комнаты стеклом. Становится страшно. — И как впечатления, Габриэла? — Вас не должно здесь быть. — Она упрямо качает головой. — Я никогда не грешила, никогда не давала повода… Господь не мог послать мне связь в качестве испытания, понимаете? Это ошибка. — Мы же говорим совсем не об этом. — На лице Тристана проскальзывает разочарование, а следом — легкая, едва заметная искра злости. Серые глаза опасно сверкают. — И кому, как не мне, знать, насколько ты грешна, Габриэла. Столько неподобающих мыслей в голове, столько лжи. Думаешь, отец зря порет тебя каждый день? Он, бедняга, пытается выбить из тебя дурь, хотя и не подозревает, что поезд уже много лет как ушел. — Неправда! — Габриэла хочет кричать, а с губ срывается хриплый шепот. — Неправда? — Тристан смеется. — Ты смотришь в зеркало и видишь вместо своего отражения чужое, милая Габриэла. Ты слышишь мой голос и говоришь со мной, хотя прекрасно знаешь, что зеркало — не телефон, каким бы современным ни было. Он прав. При мысли об этом вспыхивают уши и обдает жаром щеки, как если бы Габриэлу в один момент облили горячей водой. И на душе тоже противно. Уж лучше бы она застряла в школе с хулиганами, готовыми в любой момент окунуть ее головой в унитаз, запереть в шкафчике или облить липким пуншем из столовой, чем стоять здесь и понимать, что Тристан говорит правду. Низкий голос звучит только у нее в голове, так же как ее голос наверняка отдается в его. Вот почему не получается закричать, вот почему она чувствует себя так, словно силы покидают тело и сама себя не контролирует. Все это — игра Дьявола с подсознанием, и в этом ему равных нет. Как может Габриэла одолеть его в подобной игре? Ей неизвестны ни правила, ни ставка, какую она сделала в то же мгновение, когда имя Тристана всплыло в голове само по себе. Она — грешница, каких еще поискать. Посмевшая сомневаться в божественном плане, решившая смеяться над его идеями и наказаниями, придуманными специально для свернувших на путь соблазна. Не зря мама говорила, что наука от Дьявола. Габриэла должна была молиться, а не часами сидеть в библиотеке. Склонять голову перед алтарем в церкви, а не перед экзаменационной комиссией в школе. Грешникам нечего и мечтать о колледже. Господь наверняка расправится с ней раньше, чем она успеет окончить школу. Так ведь? Но Господь не отвечает на отчаянные попытки Габриэлы говорить с ним. В комнате стоит мертвая тишина, разрываемая лишь мерным дыханием Тристана по ту сторону зеркала и треском пламени ароматической свечи из серого воска. — Неправда, — упрямо шепчет Габриэла, и голос будто бы ей тоже не принадлежит. В один момент у нее не осталось ничего своего, кроме страха. Страха остаться за бортом любви господней, пасть так низко, что никто — ни родители, ни одноклассники, ни даже Тристан с его противной улыбкой — больше даже не взглянет в ее сторону. — Давай проверим? — Тристан склоняется чуть ближе к поверхности зеркала, и кажется, будто еще немного, и он выйдет оттуда и начнет расхаживать по комнате. Но ничего подобного не происходит. Зеркало запотевает от его дыхания. — Посмотрим, как ты будешь спать сегодня ночью, милая Габриэла. И если Господь не спасет тебя, я расскажу тебе все о твоих грехах. В последний раз дрогнув, пламя свечи гаснет, и спальня окончательно погружается во мрак. Не слышно ни разговоров родителей в соседней комнате, ни мерного рокота обогревателя. Из-за плотных штор пробивается свет уличных фонарей, но Габриэла ничего не видит. Сидит перед туалетным столиком и дышит часто-часто, точно кросс от школы до дома пробежала, а в голове все еще звучит низкий голос Тристана. Дьявола, похожего на путешественника во времени из викторианской эпохи. Когда Габриэла находит в себе силы подняться и включить свет, кажется, будто ничего не произошло. Зеркало стоит на туалетном столике, неподвижное и молчаливое, и в его мутных глубинах отражается только сама Габриэла — бледная как смерть, растрепанная, в съехавшей на правое плечо ночной рубашке. Темные волосы напоминают воронье гнездо. Родители наверняка что-то слышали… Но при одной мысли рассказать о произошедшем отцу, все внутри переворачивается и словно покрывается коркой льда. Он выставит ее из дома. Или того хуже — выпорет до смерти, ведь его дочери коснулся Дьявол. Наслал на нее постыдную связь. Нет, нет, нет, ни слова она ему не скажет. Габриэла садится на кровать, чувствуя, как дрожат руки, и крепче стискивает острые колени пальцами. Сейчас она ляжет спать, а утром подумает, что делать. Быть может, она и впрямь переутомилась и задремала на мгновение, а Тристан и их глупый разговор ей приснился. Но когда спустя полтора часа Габриэла проваливается в беспокойный сон, перед глазами встает знакомый образ — каштановые волосы, пронзительные серые глаза и кривая улыбка. В ладонях Тристана сверкает нож, и на церковный алтарь льется кровь. На алтарь, на кровать, на руки Габриэлы. Ее грехи просто так не искупить.

2

В доме семьи Рамос стоит мертвая тишина. Кажется, в один момент все вспыхнуло яркой вспышкой, и мир перестал существовать. Замолкли птицы за окном, притихли соседские дети, выключила вечерний выпуск новостей Лаура — его жена — и наконец-то прекратила хныкать за дверями своей комнаты дочь. И эта вспышка — пылающий в душе Диего Рамоса гнев, тлеющий внутри последние недели и наконец разгоревшийся до пожирающего все вокруг пожара. Сегодня в почтовом ящике он нашел несколько писем — упакованные в плотные конверты, тут и там покрытые яркими печатями колледжей, теперь они лежат на столе и мозолят Диего глаза. Институт искусств в Калифорнии — туда собиралась поступать Габриэла? В рассадник содома, где не спасется ни одна живая душа? Туда, где он не сможет помочь ей не свернуть с пути истинного? Мысль об этом настолько навязчивая, вбитая глубоко в сознание, что Диего и сам не может вспомнить, думал ли когда-нибудь иначе. Разве не сама судьба привела его к Господу? Он тянется и хватает конверт, крутит его в руках так и эдак и неприязненно кривит губы. Много лет назад, когда ему было от силы лет двадцать, когда он встретил… Нет. Диего грохочет кулаком по столу, да так, что в соседней комнате охает жена, и кокон тишины наконец опадает сотней мелких лоскутов. Бросив полный злобы взгляд на конверт, Диего без сожаления разрывает его пополам, комкает и бросает в мусорное ведро под столом. Габриэла может мечтать о чем угодно — слышал он о желании смыться из города, получить грант в колледже и начать жить отдельно, только смысла в том ни на грош. Ни одна женщина не будет счастлива, если выйдет из семьи не под крыло мужа, а одному богу известно куда. В погоне за глупыми идеалами, какие ей пытаются навязать одноклассники и некоторые преподаватели в школе, она пойдет по кривой дорожке и кончит либо в маленьком грязном доме, взятом в кредит первым пройдохой, который ее охомутает, либо на панели. И Диего знает, что дочь скорее приползет домой на коленях, чем решится жить в таких условиях. И тем лучше, что он разорвал приглашение в колледж. Чем меньше Габриэла знает, тем проще ей будет жить. Особенно если она наконец придет в себя. Сколько уже длится этот кошмар? Ее огромные испуганные глаза, бесконечная тошнота, бледная, как у мертвеца, кожа и неспособность прочитать молитву за обедом. Что гораздо страшнее — несколько раз Диего замечал во взгляде дочери проблески потустороннего, неправильного, дьявольского. Несвойственный Габриэле блеск, надменность, даже гнев. Вчера за обедом она не сумела и двух слов связать, зато до последнего ухмылялась, а под конец и вовсе схватилась за голову и начала кричать как сумасшедшая. Отец Март сказал бы, что девчонку стоит отвести в церковь, прочитать над ней молитву, но разве может отец позволить дочери предстать перед Господом в таком виде? Нет, ни в коем случае. Диего поднимается из-за стола и шагает в сторону коридора. Если с ней что-то и творится, то расхлебывать это ему. Быть может, маловато он порол ее. Недостаточно часто объяснял, как важно хранить чистоту — как физическую, так и нравственную. Говорил ведь жене, что от этой школы никакого толка не будет, и стоило отдать ребенка в школу при церкви, чтобы из нее выросло именно то, что они хотели видеть. А что теперь? Габриэла сгорает, как свеча, и помочь ей может только одно. К сожалению, Диего знает, что именно. Ему лучше прочих известно, что творится с малышкой Габриэлой. Ведь правда? Так и остановившись посреди коридора, он шумно выдыхает и облокачивается на стену. Нет, ничего подобного с ним не происходило. Он поклялся выбросить эти глупости из головы в то же мгновение, когда Господь простил его и позволил начать новую жизнь. В жизни Диего Рамоса — шестидесятипятилетнего мужчины, который выглядит в худшем случае на сорок, — никогда не было никакой связи. Но стоит расслабиться, как в сознание мгновенно лезут непрошеные образы. Длинные рассыпчатые волосы, сияющие, как само солнце, кристально чистые голубые глаза, звонкий смех. Тридцать пять лет прошло, а он помнит все, словно это было вчера. Связь с другим — тяжкий грех, но когда-то Диего Рамос позволил чужим мыслям заполнить его голову, влюбился, как мальчишка, в девицу по ту сторону зеркала. Они болтали часами напролет, чувствовали друг друга, словно были одним человеком, и в те годы он ощущал себя самым счастливым человеком на планете. Да что там на планете, во вселенной. К горлу подступает ком, мешает дышать. Диего поклялся забыть об этом, когда обратился к Господу. Ему дали второй шанс, позволили выбросить из головы глупости, какими его напичкали в юности, как доверчивого дурачка. Делайла, так ее звали. Самая прекрасная девушка, какую ему доводилось встречать. Добродушная, честная, а для него и вовсе открытая книга. Тридцать пять лет Диего был уверен, что они созданы друг для друга. Так оно и было. Как ни противься, а от судьбы не убежишь, так ведь? Общими у них были не только чувства и мысли, они делили все — горечь, боль, иногда даже движения. Момент их ссоры Диего забыть не сумел, как ни старался. Волнами накатывающую злость, потрескивающее в камине пламя и запах рождественского пунша, которым тянуло с кухни. А вместе с ними — то, как Делайлу отбросило в сторону. Как ее хрупкое тело впечаталось в стену, а руки изогнулись под неестественным углом, точно у тряпичной куклы. Господи, он тогда и пальцем-то не пошевелил, лишь в сердцах подумал… Дыхание сбивается, Диего с силой кусает губы и молотит кулаком по стене, но не может сдержать подступающих слез. Глаза нещадно пощипывает, а ком в горле будто раздувается до размеров мяча для гольфа. То Рождество стало последним Рождеством Диего Рамоса — молодого повесы, известного заводилы, офисного клерка. Словно сын господень в библейских писаниях, он родился заново — закрылся в себе, обратился к религии, где и обнаружил настоящего Диего. Преданного слугу божьего, примерного семьянина и человека, обреченного всю жизнь провести с клеймом дьявола. Улик в тот раз оказалось недостаточно, и смерть Делайлы до сих пор считается «несчастным случаем», но Диего-то знает, что произошло на самом деле. Знает, что скрывалось за брызнувшей на белую стену кровью. Знает, что такое связь на самом деле. Знает, но никогда себе в этом не признается. Связь — тяжкий грех, и кто он такой, чтобы позволить Габриэле утонуть в ней так же, как тот, другой, Диего Рамос. Нет, дочь никогда не пойдет по его стопам. — Все в порядке, дорогой? Из гостиной выглядывает Лаура, на лице у нее написано беспокойство. Лицо ее уже много лет как изуродовали морщины, не осталось и следа от былой красоты. Да и разве его жена хоть на толику так же красива, как Делайла? Нет. Лаура — правильная, и красота ей ни к чему. Такие, как она, рождены, чтобы хранить домашний очаг и воспитывать идеальных детей. И если бы ей достался другой муж, быть может, у нее родилась бы прекрасная дочь. Все с ними было бы в порядке. На лице Диего явственно проступает разочарование, следом за ним — злость. С ним, видит бог, все в порядке! Несмотря на секундную слабость, он давно открестился от грехов прошлого. Господь позволил ему жить, даровал молодость и силы, а значит, все он делал и делает правильно. — Не лезь не в свое дело, женщина, — огрызается он. — Я собирался поговорить с Габриэлой. Нашел в утренней почте письма из калифорнийского колледжа. — Диего, не будь с ней так строг, — качает головой Лаура. — На Габи и так лица нет всю неделю, я боюсь, такими темпами… — Все с ней будет в порядке. Испытания закаляют душу, ты же знаешь, Лаура? Она вздрагивает и поспешно отворачивается, возвращается в гостиную, прикрыв за собой дверь. Лаура знает, потому что когда-то Диего вытащил ее с самого дна жизни — из такого же, на какое желает опуститься Габриэла. Живущая с нищим пьянчугой в здании, какое и домом-то назвать было стыдно, Лаура искала возможность заработать, оттолкнуться от дна и вернуться к нормальной жизни. Подняться из глубины, вдохнуть полной грудью. И он дал ей шанс. Семью, дом, деньги, а потом и дочь. Лаура должна быть счастлива, даже если иногда они не ладят. Все-таки она — не Делайла. Маленькая комната Габриэлы тонет во мраке, и Диего с трудом может разглядеть сидящую на кровати дочь. Кулаком бьет по выключателю у дверей и сам щурится от яркого света потолочной лампы. На Габриэле и правда лица нет. Бледная и осунувшаяся, она кутается в объемное одеяло и смотрит куда угодно, только не на висящее над туалетным столиком зеркало. Боится увидеть там того, на кого не может перестать смотреть, не так ли? Или не желает, чтобы об их связи узнали другие? Диего криво ухмыляется. Кого видит по ту сторону зеркала дочь? Такого же потерянного подростка? Взрослого мужчину, как когда-то Делайла? Ей ведь был всего двадцать один год. Габриэла лишь на три года младше. И если хоть один урод из зазеркалья протянет к ней свои грязные руки и случайно пожелает ей смерти, Диего найдет его и прикончит собственными руками. Дочь — его единственная возможность искупить грехи. И связь — самый отвратительный из всех. Диего лично внушил Габриэле мысль об этом. Сам отпечатал несколько экземпляров библии, где этому уделялось особое внимание. Связь не упоминалась в Священных Писаниях, Господь не противился настоящей любви, если таковая зарождалась между его детьми. И Диего прекрасно об этом знает. Как и о том, насколько опасна может быть истинная связь. — Думаешь, я слепой, Габриэла? — Ему стоило бы успокоить дочь, дать понять, что он на ее стороне, но вместо этого с губ срываются другие слова. И голос у него хриплый, похожий на собачий лай. Во взгляде плещется злость, а изнутри вновь поднимается волна гнева. Как она могла наступить на те же грабли, когда он так старательно ее от них отваживал? Как, господи?! — Что? — переспрашивает она удивленно. Поднимает загнанный, опустевший взгляд и косится в сторону зеркала. Вздрагивает, словно призрака увидела, и с головой накрывается одеялом. — Я знаю, что тебя мучает, Габриэла. Сквозь приоткрытое окно в комнату врывается ледяной ветер, проникает под кожу и будто заставляет Габриэлу дрожать всем телом, но Диего-то знает, что дрожит дочь по другой причине. Она наверняка слышит чужой голос — басовитый или срывающийся на фальцет, звонкий или глухой и хриплый, но уж точно сладкий. Голос, какой она хочет слышать больше всего на свете. Ему ли об этом не знать? Диего Рамос качает головой и тяжело шагает в сторону кровати. Срывает одеяло — Габриэла группируется, точно желает стать меньше, обратиться букашкой и сбежать через окно, жмется к стене. Неужели боится? Он ведь никогда не желал дочери зла. Ему хотелось оградить ее от постыдных, глупых ошибок. И он делал все, лишь бы ей в голову не пришло связываться с кем попало. Она должна была стать идеальной. Должна была стать тем, кем он так и не стал. — Все в порядке, — в который раз повторяет Габриэла. Прижимает ладони к лицу, скребет ногтями по нездорово бледной коже. Запускает пальцы в волосы, закапываясь все глубже, ероша и торчащую в разные стороны копну. — Все в порядке, пап, честно. Я просто плохо себя чувствую. — Не смей мне лгать! — Диего хочется объясниться с ней, но сдержать себя он не может. Злость рвется наружу, выплескивается и заливает все вокруг. Остановиться уже не получится. — Как давно это происходит, а, Габриэла? Разбитые зеркала, чужие слова, твой нездоровый вид — думаешь, я не знаю, что это значит? Разве я не предупреждал, что связь — худший из грехов? Чем ты так провинилась перед Господом?! Все происходит быстро, Диего и моргнуть не успевает. Словно в замедленной съемке он видит, как сам заносит руку и наотмашь бьет дочь по лицу. Кровь тонкой струйкой стекает вниз — чертит линию от носа до подбородка, скатывается по шее и теряется в складках ночной рубашки. Пронзительный, полный удивления и боли крик доносится до него будто издалека, но Диего не прислушивается. Замахивается вновь, едва не впечатав Габриэлу в стену. — Как ты могла, Габриэла? — цедит он сквозь зубы, когда хватает ее за волосы. Тянет на себя и заставляет встретиться с ним взглядом — в глазах дочери застыли страх пополам с усталостью и болью. Кажется, словно ей не восемнадцать, а добрых тридцать лет. Разве не должна она чувствовать себя счастливой? Сейчас, когда по ту сторону зеркала от нее живет кто-то близкий? Кто-то, способный стать ее буквальным отражением? — Мне больно. — Габриэла всхлипывает и перехватывает его запястье, царапает ногтями до крови, как взбесившаяся кошка. Но пальцы ее слабы, а пара царапин никогда не собьет Диего с пути истинного. Господь направил его тридцать пять лет назад, направит и сейчас. Так ведь, Господь? Но небеса остаются такими же безмолвными, как и каждый день. Господь никогда не ответит тому, кто оборвал чужую жизнь, и в глубине души Диего Рамос это понимает. Понимает, но признаваться себе в этом не хочет. Идеальную жизнь, идеальную жену, идеальную дочь — все это даровала ему вера. А теперь он привьет ту же веру Габриэле. И раз уж она не прислушалась к нему, когда он просил по-хорошему, то теперь они попробуют по-плохому. И тогда у его малышки тоже начнется идеальная жизнь. Тогда-то она все поймет. Не сможет иначе, правда ведь? На губах Диего играет блаженная улыбка. Раскаивается ли Габриэла, когда он с силой прикладывает ее головой об угол туалетного столика? Наблюдает ли с той стороны зеркала тот, с кем она неразрывно связана? Слышит ли ее крики притаившаяся за дверью Лаура? Наверняка та судорожно набирает номер службы спасения. Она — не Делайла, и никогда его не понимала. Голос Габриэлы срывается на хрип и постепенно затихает, комнату наполняет отдающий солью и металлом запах крови. На лбу Диего выступает пот, но он не сдается. Он все делает правильно. Габриэла обязательно поймет, и мысль эта непоколебимой истиной оседает в сознании. Сколько бы сил он ни прикладывал, Господь не позволит ей умереть. А если не Господь, так тот, с кем ее связала судьба. Перехватит контроль, как не сумела когда-то Делайла. Ударит его, размажет по стене и велит никогда больше не приближаться к Габриэле. Ведь так? В глубине души Диего мечтает, чтобы кто-то остановил его. Врезал как следует, заставил задуматься, что же он на самом деле творит. Но никто не приходит на помощь дочери. Она дергается, сопротивляется до последнего, молотит руками всюду, куда может дотянуться — по рукам, по груди, по мебели. Но движения ее вскоре затихают. Габриэла обмякает в заляпанных кровью руках, оседает на пол, точно тряпичная кукла. На мгновение в изуродованных чертах лица Габриэлы — в разбитом носу и губах, в длинной ссадине на виске и в прикрытых, словно у спящей, глазах — он узнает Делайлу. Страх и горечь навсегда застыли на нем и никогда уже не сотрутся. Диего смотрит на дочь, на ее бездыханное тело, и не верит глазам. Не могла она умереть. Кто угодно, когда угодно, только не Габриэла. Связь. Она точно была с кем-то связана. Разве мог он ошибиться? Но ответом ему становится вой полицейской сирены за окном. В очередной раз погрузившийся в кокон тишины мир вдруг становится таким же реальным, как и полчаса назад. Он мог ошибиться. Точно как тридцать пять лет назад. Диего возводит глаза к небу, но не слышит спасительного голоса Господа. Поворачивает голову к висящему над туалетным столиком зеркалу, но не видит по ту сторону никого — ни того, кто должен был до последнего защищать Габриэлу, ни свою любимую Делайлу. Никого, только отблески сине-красных огней из-за окна. С Габриэлой все будет в порядке, правда? Но Диего и сам знает — нет. В конце концов, она же заслужила. Связь — тяжкий грех, и он сам ее этому учил.

3

— Никогда не задумывался, что однажды это произойдет и с тобой? В просторной гостиной светло — сверкает хрустальная люстра ручной работы, подрагивает пламя ароматических свечей на каминной полке, дневной свет льется в помещение сквозь высокие окна. Резные антикварные кресла у камина поблескивают благородной позолотой, и кажется, будто хозяин дома застрял в прошлом — гостиная напоминает скорее залу, где когда-то принимали балы, нежели жилое помещение. Свободное пространство в центре комнаты словно создано специально, чтобы кружиться в вальсе, но сейчас там расхаживает туда-сюда высокий мужчина в строгом бежевом костюме. Тристан бросает на того надменный взгляд и поудобнее устраивается в кресле. Пригубив еще немного Шато Латур из бокала, он нарочито медленно покачивает тот в руках и бросает продолжительный взгляд на сияющее за окном солнце и море зелени, раскинувшееся в саду. Вовсе не обязательно удовлетворять любопытство гостя сразу, правда? Тристан довольно улыбается. Вчера вечером они отлично повеселились. Раз в пару десятков лет, а если повезет, то и почаще, Тристан любит собраться со старыми друзьями и посмотреть, что же произойдет с его или их истинной. Ах, если бы люди только знали, сколько всего упускают, отбросив в сторону суеверия. Если бы они только знали, насколько те правдивы на самом деле. Улыбка на губах становится шире. Вчера вечером малышка Габриэла и ее дражайший папочка наконец-то устроили разговор по душам. И будь у Тристана возможность, он записал бы происходящее, вот только зеркала — не телефон и не камера, а их с маленькой Габриэлой связь — не вечная. И к лучшему. Девчонка сражалась, как львица, жаль только побитая. Цеплялась за никчемную жизнь, раздирала в кровь лицо папаши и хрипела, как плохо настроенный радиоприемник, когда тот с силой лупил ее головой о туалетный столик. Кровь забрызгала поверхность зеркала, но Тристан запомнил выражение глаз Габриэлы. Страх, отчаяние, боль, раскаяние. Коктейль на вкус ничуть не худший, чем изысканное вино. И ему хотелось смотреть ей в глаза вечно. Быть может, он привязался к ней за те несколько лет, что наблюдал за ее жизнью со стороны? Поднимал историю ее семьи, украдкой наблюдал за повадками девчонки и ее отца, прислушивался к их зачастую бессмысленным разговорам и прикидывал, куда нужно будет надавить, чтобы хоть один из них сломался. Нет, привязаться к ней он уж точно не мог. Сколько истинных было в жизни Тристана, ни одна не сумела затронуть струны его души. Уж точно не с тех пор, как он узнал, что значит быть истинным. Кажется, будто привкус жизни Габриэлы играет на губах вместе с остатками Шато Латур, и Тристан с удовольствием проводит по ним языком. Да, жизнь маленькой Габриэлы тоже была в чем-то сладкой, в чем-то терпкой, а в чем-то — дорогой. И теперь весь остаток ее жизни принадлежит ему. Годы, десятилетия — он понятия не имеет, сколько было ей отмерено, но теперь, когда никакой Габриэлы Рамос не существует, эти десятилетия его и только его. — Знаешь, Уилл, я не представляю ни одну девушку, способную обвести меня вокруг пальца, — произносит наконец Тристан и оборачивается к стоящему посреди гостиной Уиллу. Бежевый пиджак идеально выглажен, воротник рубашки накрахмален, а кожаные ботинки поблескивают в ярком свете люстры. И если бы не выражение лица — надменное и самодовольное — можно было бы подумать, что тот явился к Тристану по делу. Но Уилл приехал в поместье Тристана вовсе не за этим. Тому просто хотелось повеселиться. — Или ты думаешь, что когда-нибудь законы вселенной перевернутся с ног на голову и связь образуется между мной и кем-нибудь таким же, прости меня, старым, как и я? Не смеши меня. — Надеюсь, ты хотя бы помнишь, сколько тебе на самом деле лет, Тристан. — Уилл приосанивается и поправляет костюм, словно тот не сидит на нем идеально. — Потому что, я уверен, рано или поздно найдется кто-нибудь из ряда вон. Кто-нибудь связанный с нами, например. Представляешь, каково будет столкнуться с кем-то из наших детей? — Думаешь о детях, Уилл? Похвально. Решил остепениться после пары сотен лет в гордом одиночестве? — издевательская ухмылка на губах Тристана не сочетается с предельно вежливым тоном. Точно как его синий сюртук и белый шейный платок не сочетаются с классическим костюмом Уилла. — Или так устал от работы? Вечная жизнь не достается за красивые глаза, друг мой, нужно прилагать усилия. Хотя бы иногда. Уилл лишь поджимает губы и отворачивается к окну, так и не обронив ни слова. Он единственный вернулся в поместье после вчерашней вечеринки. Единственный слушал о работе Тристана с Габриэлой без улыбки — хотя бы вежливой, какую принято носить в приличном обществе, — на губах. Единственный не притронулся к вину и не поделился собственной историей. В голове у Тристана еще утром, когда дворецкий пригласил Уилла в гостиную, поселилась мысль, что тот устал от членства в клубе. Десятки, теперь уже сотни лет, они губят юные, зачастую невинные души ради удовлетворения собственных амбиций и желания жить вечно. Столько, сколько смогут держаться в переменчивом мире. Столько, сколько смогут поглотить истинных. Связь — лучшее, что случалось со вселенной, и как же хорошо, что большинство давно о ней забыло. И лучше им никогда не вспоминать. Связь — нечто особенное, требующее глубокой, непоколебимой веры. И Тристан верит в связь всей душой, в отличие от Габриэлы. Искаженное восприятие не позволило ей заметить, как давно он смотрел на мир ее глазами. Наблюдал за ней и ее семьей, изучал ее, копался в мыслях, как хирург в мозгу пациента, и разбирал их, раскладывал на составные части, пока не составил картину ее мира. Ценностей. Семьи. Картину, которая позволила разрушить ее до основания. Надавить на нее, а заодно и ее непутевого отца, потерявшего веру еще раньше. Впрочем, Тристан был уверен, что Габриэла сдастся первой и расстанется с жизнью сама. Было бы не так зрелищно. Не так красиво. Он делает еще один глоток вина из бокала и пряная сладость Шато Латур оседает на языке, а легкая кислинка приводит в чувство. О Габриэле можно подумать чуть позже, сейчас стоит разобраться с Уиллом. Выпроводить за дверь и дать понять, что из клуба не выходят просто так. Все они связаны тайной длиной в полтора века. — Готов ли ты отказаться от всего, что дала тебе связь, Уилл? — Тристан смотрит на него сквозь бокал с вином, бежевый пиджак становится бордовым, черты лица расплываются и искажаются. — От долгих лет жизни, вечной молодости, знаний, какие ты почерпнул у своих маленьких подопечных? — Я… — Заметь, ты единственный пришел сюда сегодня. Неужели тебя шокировала смерть милой Габриэлы? Девчонка была наивна, отец напичкал ее ложной верой и сам едва не довел до греха, я просто помог им достичь точки кипения чуть раньше. Мир от этого не обеднел. Жаль, залезть в голову Уилла нельзя с той же легкостью. Никогда Тристан не понимал, что творится у него в голове. Уилл всегда был самым мягкосердечным и слабым из них, всего лишь бледной тенью Тристана, который давно научился получать от жизни все. Уилл же всегда хотел справедливости. Что в их деле справедливость? Ничто. И для Уилла та обернулась морщинами на когда-то красивом лице, проседью в волосах и сомнениями. Он один отказывался от уничтожения истинных, пока страх смерти не прижимал его к стенке. Наблюдал за ними слишком долго, жалел и привязывался к ним. Несусветная глупость. Жалость — бесполезное чувство. Жалость толкает человека назад, не дает раскрыть свой потенциал. И Тристан уже второй век как жалости не знает. Уилл наконец отпивает из бокала. — Я уже говорил и повторю вновь: у всего есть предел. Рано или поздно это аукнется и мне, и тебе, и всем остальным. Иногда я думаю, что уж лучше в конце концов умереть, чем влачить столь жалкое существование. Мы паразитируем на молодых, Тристан, — на тех, что еще верят в связь, а они могли бы построить новый мир, в том числе с нашей помощью. — В самом деле, — с улыбкой кивает Тристан. На бледном лице проскальзывает отвращение, но быстро сменяется вежливым безразличием. Серые глаза тонут в тени каштановых волос. — О дивный новый мир. Не сомневаюсь, о таком ты и мечтаешь, Уилл. На твоем месте я бы не стал делиться подобными мечтами с другими. — Разве тебе не жаль ее? Хоть немного? — Ни капли, Уилл. Ты когда-нибудь пробовал проявить жалость к стейку, который тебе подали к обеду? Конечно же, пробовал, и Тристан отлично об этом знает. Уилл — жалостливая и трусливая скотина, ему давно стоило пойти своей дорогой. Короткой, ведущей прямиком к обрыву над мчащейся меж скалами рекой. — Мог бы догадаться, что с тобой говорить на эту тему бесполезно. — Так зачем тогда приходил? — Держаться становится все сложнее и Тристан усмехается, хотя хочется рассмеяться в голос. — Время можно провести с куда большей пользой. — Я видел жалость в твоих глазах, Тристан. Вчера, когда ты наблюдал за смертью Габриэлы, тебе было ее жаль. — Уилл залпом допивает оставшееся в бокале вино. — И когда-нибудь ты сам все поймешь. Но явно не сегодня. Провожать меня не нужно. Хорошего дня, Тристан. — Всего доброго, Уилл. Едва двустворчатая дверь гостиной захлопывается, Тристан поднимается с кресла и разминает плечи. Бросает взгляд на часы — пятнадцать минут первого, а значит, если дворецкий задержит Уилла, как ему поручено, тот не успеет выбраться и в сад. Упадет на лестнице, быть может, сломает шею, тогда все можно будет обставить как несчастный случай. Лошадиная доза тетродотоксина в бокале навсегда заткнет Уиллу рот. Десять минут, и тот начнет задыхаться и кашлять. Тристан нетерпеливо закусывает губу, но быстро берет себя в руки. Выдыхает. У него, в отличие от Уилла, полно времени. Стоя у высокого окна, глядя на зеленеющий сад поместья, он вспоминает последние мгновения Габриэлы. Девчонки, что открещивалась от него, называла дьяволом, но так легко подчинялась. Было ли ему жаль? Ни капли. Но он, быть может, будет по ней скучать. Крик Уилла и его надрывные хрипы слышны в гостиной. Тристан довольно улыбается.