Сумерки

Чем гуще тень, тем проще в ней скрыться

от недругов, однако есть опасность потерять

и своего единственного союзника — самого себя.

      Безмолвная тень, практически сливаясь с сумраком переулка, двигалась по окраине Гермополя. Ни шороха. Ни звука. Казалось, даже песок отказывался предавать своим шепотом господина в черной маске, а потому не выдавал шагов. Высокая фигура в длинном бесформенном балахоне пересекла порог небольшой хижины. Тяжелая дверь, с явным трудом закрытая суглобым стариком, отсекла пути к отступлению. Вдох. Длинный выдох.       — Мы ждали тебя, — хозяйка дома с печалью на некогда красивом, а ныне измученном болезненной бледностью лице приветственно склонила голову перед вошедшим. Он — или она — коротко поклонился в ответ. В прорезях маски сверкнули уставшие от ночного бдения глаза, а тишина, темным пологом нависшая над домом, расступилась перед приглушенным маской голосом черномага.       — Приветствую вас.       Сутулая спина оставшегося позади старика содрогнулась от хриплого кашля, оборвавшегося судорожной попыткой втянуть в себя воздух.       — Отец! — хозяйка дома попыталась податься ему навстречу, но была остановлена властным движением руки.       — Оставь. — Старик с трудом расправил сведенные плечи; даже в своей попытке вновь не казаться дряхлым и обессиленным он не преодолел закостенелости своего тела, а потому шея его так и осталась вытянута вперед, лишь голова чуть запрокинулась кверху. Узловатыми пальцами он указал на стол, на краю которого в миске лежали несколько монет. — Здесь половина. Как договаривались, она твоя вне зависимости от помощи. — Старик поморщился, давя новый приступ кашля. — За последний год наша семья лишилась практически всех, кроме меня и Пиерии. Мой сын, моя жена, мой внук, — либо слабый свет масляной свечи и тень затеяли свои игры, либо сухие доселе глаза наполнились скупыми слезами. — Сначала кашель и боль в сплетениях рук, затем забытье и смерть. Последней стала невестка, она… — новый приступ практически поставил его на колени. На этот раз хозяйка дома — или та, за кого её принял черномаг — закончила фразу за него.       — Она в пристрое, — голос женщины был тих и холоден. — Соседи — ни один из них! — не болеют тем же, чем мы. Лекари сказали, что не знают, откуда эта хворь. Жрец назвал это проклятьем, кому мы ни молились, никто не помог…       — Ясно, — в два шага черномаг приблизился к столу. Рука с тонкими, не привыкшими к физической работе пальцами опустилась в чашу, без лишнего шума извлекая оттуда несколько монет, спрятанных затем в специальный карман накидки. — Проводите меня к ней. После закройте дверь и не заходите, пока не приду я.       Не тратя более времени, старик со всей доступной ему спешкой двинулся ко второму выходу из дома, ведущему во внутренний двор. Несмотря на небогатое убранство жилища, семья могла позволить себе владеть небольшим клочком земли за его пределами, где располагался наполовину утопленный в красную землю сруб, служивший ныне мертвецкой. Оставив хозяина, черномаг проник внутрь, не взяв с собой огня. Он и не потребуется в работе с теми, кто уже пересекает границу между миром живых и миром мёртвых.       Помещение встретило едва пробивающимся сквозь щели в потолке лунным светом и знакомым сладковатым запахом. Тела женщин, умерших в годы своего цветения, обычно не отдавали бальзамировщикам сразу, боясь, что после смерти их осквернят те, кто должен проложить дорогу в последний путь. Лежавшая на деревянном настиле женщина была накрыта тканью. Голова повернута, будто тот, кто готовил для неё это пристанище, не хотел лишний раз касаться мертвого тела. Говорило об этом и то, что руку покойной всё ещё украшал браслет, представший перед взором черномага в момент, когда тот откинул полог. Чертами лица женщина немного походила на встретившую ночного визитёра хозяйку дома, однако даже в полумраке оно отдавало мертвенной синевой. Приоткрытые глаза белками безвольно смотрели в пустоту.       Шезму опустился на колени, развернул лицом к потолку. Кровь прилила к левой щеке, на которой она лежала, и теперь на ней некрасиво выделялось тёмное пятно. Маг капнул из принесённого пузырька на её ладони, после чего влил немного воды в иссохший рот. Скупым движением коснулся рук, распределяя по ним остывшую смесь масел, растёр между своих и её пальцев. Вдох. Длинный выдох.       Черномаг снял маску, склонившись над лицом покойной и едва не задев его черными собранными в толстую косу волосами. Закрыл глаза. Снова вдох. И снова длинный лишающий лёгкие воздуха выдох.       Блестящие в слабом свете пальцы слегка закололо. Температура медленно понижалась, отчего изо рта потянуло паром. В отличие от онейроманта, некромант не ощущал присущего живым душам тепла. Он собирал иную энергию, ту, которая пощипывала морозом и пахла смолой, коей орудовали бальзамировщики. Ту, которая ускользала через несколько дней после того, как человек испускал свой последний вздох, но ныне была сильна и требовала, чтобы её услышали.       Рэймсс снова надел маску, оставляя на ней следы влажных рук. Закрыл глаза. Представил, что румянец заливает женские щёки. Как она радуется, встречая мужа. Как торгуется на рынке, выбирает украшения утром…       — Ты так вырос! — донесшийся будто из-под воды голос обратился к нему. Вдох. Привыкший к темноте пристройки Рэймсс не сразу повернул голову к источнику звука и только затем поднял веки. Мутная дымка постепенно приобретала черты женщины, лежавшей перед ним, но теперь она выглядела иначе: гордая осанка, полная грудь и улыбка на лице. — А мне сказали, что ты, ты… — подёрнутая пеленой забвения женщина отвела взгляд, постепенно осознавая, что человек перед ней — не юноша, бывший её сыном и ушедший за несколько недель до неё самой. — Я…       — Мефида Бенну, — низкий голос звучал холодно и твёрдо. Он знал: что бы поведала ему мёртвая, нельзя проявлять ни жалости, ни сочувствия. Лишние эмоции камнем бы осели в его Ка, потянув вслед за ней в Дуат.       Полное имя, произнесённое наделённым силой, заставило женщину замолчать. Она выпрямилась, готовая повиноваться. Готовая рассказать всё, о чём бы её не спросили.       — Я, утоливший жажду твоих уст, говорю тебе, что вскоре ты предстанешь пред судом Осириса. Я, принесший тебе масло священного древа, хочу услышать, как и почему ты погибла. Укажи виновного, и твоя Ка облегчится.       Мефида сделала нервный жест рукой.       — Я, Мефида Бенну, — голос мёртвой, казалось, обрёл силу и теперь звучал чуть громче, — погибла от… болезни, последовав за мужем, его матерью и своим сыном, — рука её сжалась, сминая ткань на груди, словно она продолжала давить кашель, что терзал её при жизни. — Сначала внутренности, затем руки и ноги… болели… — вслед за её словами указанные части тела стала окутывать зелёная дымка. — Низам… сказал, что это кара…       — Кто такой Низам?       — Жених… сестры. Она…жива? — речь стали наполнять паузы.       — Какая именно кара?       Женщина скривилась.       — За… отказ… Низам…умер…год назад… Хотел… Пиерию… в жёны… Она…       «Получается, меня встретила сестра невестки дома», — темные брови под маской сошлись на переносице. Видимо, жрец не обманул хозяина, сказав, что над семьёй висит проклятие. Однако каков его источник? Черномаги — те, кто говорит со спящими или мёртвыми, они не посылают любовь, не наводят чары и — тем более — не снимают проклятия. Они могут лишь узнать информацию о нём, а всё, что предстояло делать дальше, уже было не их заботой. Пальцы кольнуло неприятное предчувствие.       — Когда Низам это сказал?       — Недавно… — перебитая на полуслове женщина послушно ответила на вопрос, — приходил… во сне… сказал… заберёт её… Сначала меня…       Мгла в углу начала преображаться. Бесформенная тень сгущалась, сверкая зелёными всполохами, похожими на те, что Рэймсс видел вокруг рук и ног усопшей.       — Сказал…мы… ей… дороже… А за нами она… пойдёт… Не за ним…       Сердце под накидкой забилось чуть быстрее. Капли пота уже не стесняясь катились по вискам. Черномага мутило, и он решил не дожидаться, пока неясная хмарь в углу помещения превратится в виновника постигшего эту семью кошмара. Промедление грозило схваткой: нанесенное масло должно было защитить от атаки «в лоб», но не гарантировало, что черномаг не заболеет и будет способен брать заказы ближайшее время. Реммао рассказывал, что однажды слишком поздно вызывал Ка помешавшегося от страха и боли мужчины, описание тела которого вызывало тошноту, похожую на ту, что младший брат наставника испытывал сейчас. Мертвец тогда метался перед маской, стремясь выцарапать глаза, выл и просил о забвении; однако темнота в углу, пытавшаяся принять чей-то облик, явно требовала бы крови живых.       — Мефида Бенну, я, утоливший твою жажду, отпускаю тебя.       Вдох. Длинный выдох. Когда Рэймсс открыл глаза, всё уже было кончено.       Он устало повалился на бок прямо рядом с телом. Его тяжёлое дыхание, казалось, можно было услышать по всей округе. Дрожащей рукой Рэймсс снял маску, едва не выскользнувшую из мокрых от пота и остатков масла пальцев. Температура вокруг него медленно поднималась, но он ещё помнил злую силу, клубившуюся в отдалении, не желавшую, чтобы к её тайне прикасались.       Спустя время он приподнялся на локтях. Тошнота никуда не уходила, но, по крайней мере, перед глазами перестали плясать чёрные мушки. Со всем почтением стёр ветошью с холодных ладоней женщины остатки масла, попытался закрыть ей глаза, и, не добившись успеха, снова укрыл её и надел маску. А вскоре негнущихся ногах вернулся в дом.       — Жрец не обманул, — голос звучал так же отстраненно, как и час назад, — это действительно проклятие. Молодой мужчина — Низам — умерший год назад, своим последним желанием сделал забрать с собой любимую и, получив отказ, обозлился. На то, что Пиерия предпочла свою семью. И злоба его так была сильна, что…       — Змея! — разъярённый оклик старика разнёсся по хижине, готовый смести на своём пути и ту, к кому он обращался, и черномага, стоявшего в проходе.       — Отец!       — Шакал тебе отец! — ругань прервалась надрывным кашлем, позволившим Рэймссу продолжить.       — Она не виновата. Виновен Низам, и он уже предстал перед судом. Нет ему дороги на поля Иалу.       Забрав с собой остаток, Рэймсс покинул дом. Даже отойдя достаточно далеко он слышал крики и хрипы. Возможно, один из тех, кого он оставил позади, не переживёт эту ночь, однако, не черномагу заботиться об этом. Тошнота, наконец, догнала его, а потому, стоило снять накидку и маску, мокрый от пота, он согнулся пополам. Усмирённая давно брезгливость не помешала глотнуть воды из того же мешка, из которого он поил умершую женщину; состояние было такое, что Рэймсс даже не стал считать деньги. Всё равно за то, что он испытал сегодня, золота было слишком мало.