Подснежник

      Она опять вернулась.       На Ли Минхо проклятие, не иначе. Как ещё объяснить, что он снова открывает ей дверь и впускает в свой дом? Каждый раз на грустный взгляд из-под пушистых ресниц, плотно накрашенных тушью, ведётся. А она не ведёт, чертовка.       Как будто он совсем ей не нужен.       Нет, Минхо не ждёт её, как щенок, под дверью. Свою жизнь живёт, волочит, тянет, как может. Вроде сам по себе, а в душе надеется на вжатую кнопку звонка под ярко накрашенным ногтем. Она всегда так делала. Не пальцем, а кончиком ногтя давила. Не то брезгует, не то хочет оставить след.       Разве не знает, какой след на самом Минхо оставила?!       Тишина, насквозь пропахшая сигаретами, разбивается тихим вздохом Сольхва. Приторный цветочный аромат кружит голову, когда она делает шаг навстречу и обнимает за шею. Тонкие девичьи руки такие ледяные, будто её часами держали в Северном Ледовитом.       Такая холодная…       Такую не согреть ничем. Всего будет мало. Всегда будет мало.       Тело пробирает мелкая дрожь, когда руки смыкаются на её талии. Как стебелёк, хрупкая. Дышать боязно. Время внутри и снаружи замирает. В такие моменты Минхо кажется, что даже у китов сердце бьётся чаще, чем у него. Девять ударов в минуту. А у него один.       И тот — для неё.       Ли теряется во времени и пространстве, стоит Сольхва оказаться в его поле зрения. Рассудок через поры рассасывается и в голове пусто-пусто. Как ещё объяснить, что он — нисколько не боец — разбил не одно лицо. Зубы хоть мозаикой собирай, ни один стоматолог не вставит. А сам сколько раз отхватил? Никому мало не показалось бы.       А Минхо хоть бы что. За неё и не такое стерпит.       Только вот… Сольхва его едва терпит.       Так и живут — душа не в душу.       Правильный Чанбин злится. Просит погонять её с лестницы — той самой, по которой цокают высокие каблучки.       Минхо не слушается, и вот — женские туфли валяются в его прихожей. Где ещё они валялись — не бог весть. Да и неважно. Сейчас Сольхва дома. У него.       Плейбой Хёнджин тревожится. Просит держаться от таких подальше — за километр обходить и глаза на всякий опускать. Так надёжней.       Минхо не слушается. Сам ей дверь открывает и в объятья заключает. Кто ещё её обнимал — не бог весть. Да и неважно. Сейчас Сольхва дома. С ним.       Даже безбожный Чонин против. Просит трижды перекреститься и оберег с собой носить. Мало ли какая нечисть в этой девчонке сидит.       Но Минхо не слушается. Сам её от всего и всех оберегает. Затыкает друзей, мысли, пустоту внутри. И всё прощает. Сольхва же дома. В нём.       Ли порой сам себе кажется сумасшедшим. Пытался ругаться с собой, лишь бы найти рациональное зерно. Только вот на все аргументы в голове всегда есть контраргумент. Её имя.       И оно бьёт все карты разом.       Так было всегда.       С того самого момента, как впервые увидел Сольхва с Ханом Джисоном. Он её Подснежником назвал. Наивный Джи. В ней безнадёжного холода больше, чем во всех зимах сразу, какой подснежник?! Бедный Джи. Вот кто на самом деле ждал её, как щенок под дверью.       Чанбин, Хёнджин, Чонин — все они так же отговаривали Джисона от её общества. Друзей послушать — так и вовсе королева коварства. Хан же слышал только первое слово. Королева. Хотя на Сольхва посмотришь и даже не скажешь. Однако было же в ней что-то королевское, раз так цепляла. Ко всем богам за раз обратиться хотелось — лишь бы не от кобры ядовитое. Но Джисона точно отравили — иначе не назвать.       Такой жизнерадостный, бойче солнечного зайчика. Всегда наперегонки с друзьями нёсся и с ног сбивался. Хохотал, хватаясь за живот, и доводил до хохота. Столько света в Джи, будто божье благословение в плоть обернули. И что от него осталось? Тень. Серая, безжизненная, помешанная.       Хан точно так же с ума сошёл.       А сейчас и Минхо за ним.       О такой любви не напишут книги, не снимут фильмы, о ней даже вслух не скажут. Потому что не любовь. Это погань из другого мира, запретного, бессознательного. Такая тягучая, как смола. В этом чувстве барахтаешься и задыхаешься. Пытаешься выплыть и тонешь. Тонешь, а дна нет. Только космос. Бескрайний. Холодный. Совсем как руки Сольхва.       Минхо тогда не понимал, что с другом. Но подозревал. Может, потому что уже тогда делил погань на двоих? В глазах видел и проникался. Взгляд у Хана словно сузился до одной персоны. О Соль-Хва. Одно имя. Два друга. Столько боли, сколько вся история не выдержала бы.       И чёрные глаза-омуты из-под пушистых ресниц. Лукавые. Бескрайние.       Совсем как космос, только без звёзд.       Джисон не переболел её. Сбежал. Не выдержал. Почти умер. Скрывается теперь за токийскими улочками и хрустом тайяки. Может, и повеселел снова. Однако друзьям не пишет. Не может. Только так они не узнают ни об исполосованных руках, ни о горсти пепла вместо сердца. То, что осталось в нём от Сольхва.       Та, как проклятое наследство, перешла в руки Минхо. Он не просил. Не ждал. Но хотел. До искусанных в кровь губ хотел. С самого первого мгновения — хоть бычки о кожу туши, чтоб сдержаться. Нельзя же. Чужая. Не его.       Ли помнит, как всё началось. Слишком хорошо помнит.       Джисон уехал. А Сольхва приехала. К нему.       Она не плакала, не жаловалась, не стенала — не в её духе это. Просто сидела молча в фиолетовом кресле белым пятном. Снежным пятном. Минхо пытался предложить чай. Кофе. Виски. А она взяла его сигарету недокуренную.       Докуривала за него и смотрела прямо-прямо. Ледяное изваяние с дырами вместо глаз. Упадёшь и не выберешься. То ли дым, то ли духи Минхо голову кружили, что всё вокруг туманилось. И не поверит же, что Сольхва у него сидит — вся при параде, будто выступать на сцене собралась.       А может, и выступала.       Каждую секунду своей чёртовой жизни играла. На людях и с людьми. Не то от природы беспощадна, не то настолько глупа, что сама не понимает, что с ними делает. Что с ним делает. Подснежник… нет. В ней нет такой надежды. Нет тепла. Предвкушения. Наивный Джи. Выбрал самое глупое слово для Сольхва. Назови её плющом — и то лучше прижилось бы. По ней прозвище.       Вот что думал Ли, беспомощно хватаясь за разбегающиеся мысли перед Сольхва. Та битый час безмолвно просидела и Минхо пронзительным взглядом буравила. О чём думала? Чего хотела? Его хотела? Нет. Она Джисона хотела, а он сбежал. Сольхва его выпила до последнего глотка. Осталась капля — и та ускользнула. Чтобы выжить.       Сольхва знает. Минхо не такой. Не сбежит. С ума сойдёт, но останется. Сила? Слабость. Поэтому ушла сама. Насмотрелась. Только перед уходом спасибо сказала своим хриплым голосом. И поцеловала. Не Минхо. Ворот белой рубашки, которую он даже сменить не успел после работы.       Заклеймила. Привязала. Прокляла.       Целовала хлопчатую ткань, а тлеющие следы помады на живом сердце пеплом остались. Может, с этих следов и начало сердце отмирать. Чернеть. Дымиться. Отравлять. Совсем как Джисона.       Минхо же даже не идиот. Высшее образование, работа, друзья, жизнь, в конце концов. А на Сольхва повёлся. Она просила? Она его просила? Она его хотела? Нет. Она Джисона хотела, а он сбежал. Сбежать — сбежал, а знал, что эта плеть по Минхо ударит? В его положении даже думать тяжко. Не до Минхо. Сам едва живой ноги унёс, ускользнул. Хан настолько иссяк, что попроси Сольхва забраться повыше и прыгнуть вниз, первым снегом полетел бы.       А перед глазами — её глаза-космос.       Такие же холодные.       Вот и сбежал. А Минхо дверь открыл, в дом пустил, душу вручил. Будто нечисти из преисподней. Той же нахрен душа его не нужна. Только… раз дают, чего б не взять? Свою прожгла, может, чужая даст надышаться полной грудью. И даже так Сольхва не его. Чужая.       У Сольхва нет плохих намерений. Вообще никаких нет. Она и к Минхо по привычке ходит. Знает же, что впустит. А когда есть куда возвращаться — приятно. Её нигде не ждут. Так и живёт сама по себе. Нигде остановиться не может. Наматывает круги по Данте и тянет тех, кто рядом оказывается. Хоть бы один к себе потянул и вытянул-таки. А они все ведутся. Ведутся, даже если не ведёшь, не зовёшь, не просишь.       Дурни недалёкие.       Сольхва молчит. Ходит в шумные места, лишь бы мысли свои не слышать. Смотрит на людей, лишь бы в себя не заглядывать. И засмотрелась же однажды. На зайчика солнечного. А он за ней в ад потянулся. Не вынес. Сбежал. Смотреть теперь не на что.       Минхо где-то в шею дышит и к себе в квартиру из мыслей возвращает. Горячие губы у самой кожи, но не касаются. Сольхва его чувствует. И чего не сбегает? Лишь ближе к себе прижимает. Самый большой дурень из всех. Разве не видел, что с Джисоном сталось?! И тянется ведь. Тоже за ней. Тоже на круги все девять. И ничего не знает.       Такой кошмар не приснится даже в самую холодную ночь на северном полюсе.       Ли ни о чём не просит. Делает вид, что жизнь свою живет, волочит, тянет, а сам ждёт. Просто ждёт. Кости все переломай — соберётся, лишь бы дождаться. Сегодня вот дождался. Настолько, что Сольхва под крепкими руками мелко дышит. Совсем как загнанная пташка. Дышит пеплом на Минхо. Даже его вихрастые волосы насквозь пропахли табаком. И когда он успел столько выкурить, что в квартире стен не видно?! Хоть проветривай, промозглый зимний ветер впускай — ничем не вынесет этот запах, въевшийся под кожу. Дурманит.       — Спасибо, — хрипло.       Уходить пора. Мысли здесь не умолкают. Надо найти место шумнее, громче, живее. Живее, чем в глазах Минхо. Только бы не видеть себя во взгляде, сузившимся до одной персоны. Только бы не чувствовать горячее дыхание на иссечённой плетью коже. Под ней ничего, кроме пепла. А Минхо лезет.       Только бы снова не засматриваться.       Не выдержит. Сбежит.       Она знает. И сама сбегает.       Минхо не торопится отпускать. Дышит жадно, что лепестки в ноздри забиваются. Дышит рвано, что тупые ножи лёгкие полощут. Сольхва всё меньше. Их встречи всё короче. Сольхва всё дальше. Их встречи всё горче. И чувствует — не вернётся. Не вернётся ведь. Как последняя капля ускользнёт. А Ли даже не пригубил.       — Стой, — тихий шёпот, что свой голос кажется чужим.       Четыре буквы, а пронзают горло как четыре каминные кочерги раскалённые.       — Останься, — увереннее, отчётливее прежнего.       Сольхва пробирает мелкая дрожь. Шаг назад. Два. Глаза в глаза. Нельзя просить её остаться. А ей нельзя оставаться. Останется — её догонят. Все и всё настигнет разом. С первобытной жестокостью разорвёт на куски. К такому нельзя подготовиться. С таким невозможно справиться. Ей ли не знать.       Уходить пора. А внутри одно «останься».       Кажется, будто это Сольхва тут накурила столько. Как иначе ей объяснить кружащуюся голову. Комнатный смог давит и загоняет ещё больше. А Минхо её пронзительным взглядом буравит. Но не молчит. Не умеет. То ли проклинает, то ли привязывает.       Шаг вперёд. Два. Глаза в глаза.       Чтобы чёрными безднами рассмотрела, разглядела, признала.       Минхо нисколько не романтик, а столько чувствует, сколько слов поэты не подберут. Столько дел и забот — всего невпроворот. А у него в голове Сольхва занозится намертво. Не до забот. Не до дел. Только до неё.       А до неё — как до самой далёкой звезды.       Минхо дотянется. Достанет. Притянет.       — Ты всегда могла остаться, — в холодные вишнёвые губы.       — Где?.. — растерянный взгляд пробегается от родинки к родинке, пока не застревает на влюблённых глазах.       Дурень. Самый большой из всех.       — Где не придётся сбегать.       Сил нет сдерживаться. В нём не щенок. Волкодав. Такой не церемонится. Пронзает острым взглядом, который всё понимает. Обнимает крепко и жадно, чтоб ноги держать перестали. И целует. Целует жгуче и ненасытно, чтоб сердце в груди забилось.       Привязал. Приворожил. Заклеймил.       На О Сольхва проклятие, не иначе. Как ещё объяснить, что она слушается, откликается на зов, вторит каждому движению горячих губ? Попроси её Минхо забраться повыше и прыгнуть вниз, первым снегом полетела бы. Может, и в её глазах засияли бы звёзды…       Чёртов ярлык. Холодный. Грустный. Безнадёжный.       Так и живи под его весом — под снегом. Пока не отогреют.       Ли пылко переплетает пальцы с пальцами Сольхва. И мерещится ей, что немного потеплело. То ли лёд тронулся, то ли она умом.       Но раз он всё стерпел, то и она разок может?       Минхо точно так же с ума сошёл.       А сейчас и Сольхва за ним.